Жизнь моя, кинематограф - Юрий Давидович Левитанский

все длиннее становится, что ни день,

а однажды, вдруг, на исходе дня

и совсем отделяется от меня.

И когда я уйду от вас в некий день,

в некий день уйду от вас, в некий год, —

здесь останется легкая моя тень,

тень моих надежд и моих невзгод,

полоса, бегущая за кормой,

очертанье, контур неясный мой…

Словом, так ли, этак ли – в некий час

моя тень останется среди вас,

среди вас, кто знал меня и любил,

с кем я песни пел, с кем я водку пил,

с кем я щи хлебал и дрова рубил,

среди вас, которых и я любил.

Будет тень моя тихо у вас гостить,

и неслышно в ваши дома стучать,

и за вашим скорбным столом грустить,

и на вашем шумном пиру молчать.

Лишь когда последний из вас уйдет,

навсегда окончив свой путь земной,

моя тень померкнет, на нет сойдет,

и пойдет за мной, и пойдет за мной,

чтобы там исчезнуть среди корней,

чтоб растаять дымкою голубой, —

ибо мир предметов и мир теней

все же прочно связаны меж собой.

Так живите долго, мои друзья.

Исполать вам, милые. В добрый час.

И да будет тень моя среди вас.

И да будет жизнь моя среди вас.

«Когда земля уже качнулась…»

Когда земля уже качнулась,

уже разверзлась подо мной

и я почуял холод бездны,

тот безнадежно ледяной,

я, как заклятье и молитву,

твердил сто раз в теченье дня:

– Спаси меня, моя работа,

спаси меня, спаси меня! —

И доброта моей работы

опять мне явлена была,

и по воде забвенья черной

ко мне соломинка плыла,

мой тростничок, моя скорлупка,

моя свирель, моя ладья,

моя степная камышинка,

смешная дудочка моя…

«Давно ли покупали календарь…»

Давно ли покупали календарь,

а вот уже почти перелистали,

и вот уже на прежнем пьедестале

себе воздвигли новый календарь,

и он стоит, как новый государь,

чей норов до поры еще неведом,

и подданным пока не угадать,

дарует ли он мир и благодать,

а может быть, проявится не в этом.

Ах, государь мой,

новый календарь,

три сотни с половиной,

чуть поболе,

страниц надежды,

радости и боли,

спрессованная стопочка листков,

билетов именных и пропусков

на право беспрепятственного входа

под своды наступающего года,

где точно обозначены уже

часы восхода

и часы захода,

рожденья чей-то день,

и день ухода

туда,

где больше нет календарей,

и нет ни декабрей,

ни январей,

а все одно и то же время года.

Ах, государь мой,

новый календарь!

Что б ни было, пребуду благодарен

за каждый лист,

что будет мне подарен,

за каждый день такой-то и такой

из тех, что мне

бестрепетной рукой

отсчитаны и строго, и бесстрастно.

…И снова первый лист перевернуть —

как с берега высокого нырнуть

в холодное бегущее пространство.

Пробужденье

Просыпаюсь – как заполночь с улицы в дом

торопливо вбегаю

и бегу через сто его комнат пустых,

в каждой комнате свет зажигаю —

загораются лампочки, хлопают двери,

тяжелые шторы на окнах

легко раздвигаются сами,

постепенно весь дом наполняется шумом

и шорохом,

шелестом, шепотом, топотом ног,

суетой, беготней, голосами,

с этажа на этаж – суетой, беготней – все

быстрее —

обрывками фраз

о вчерашних делах и событьях,

о том, о другом,

о делах, о погоде,

с этажа на этаж, из пролета в пролет —

все быстрей – коридорами

– дайте пройти! не торчите в проходе! —

сто звонков, сто машинок – звенят телефоны,

трещат арифмометры,

щелкают счеты,

с этажа на этаж – все быстрей – резолюции,

выписки, списки,

расчеты, подсчеты,

дом гудит уже весь, он гудит, словно улей,

и все его окна сияют,

раскрыты навстречу встающему солнцу,

поющим синицам,

идущему мимо трамваю.

…Это я просыпаюсь. Проснулся. Глаза открываю.

Проторенье дороги

Проторенье дороги, предчувствие,

предваренье.

Тихое настроенье, словно идет снег.

И хочется написать длинное стихотворенье,

в котором сошлись бы на равных и это и то.

Что-нибудь вроде – гнев, о богиня,

воспой Ахиллеса,

Пелеева сына[2], – и дальше, строка за строкой,

где будут на равных провидящие и слепые,

и нищий певец, скорбящий о тех и других.

И чтобы в финале – семь городов состязали

за мудрого корень[3] – и несколько еще

слогов,

слагающихся из звуков паденья снега

и короткого звука лопающейся струны…

Проторенье дороги, евангелье от Сизифа[4],

неизменное, как моленье и как обряд,

повторенье до, повторенье ре, повторенье мифа,

до-ре-ми-фа-соль одним пальцем сто лет подряд.

И почти незаметное, медленное продвиженье,

передвиженье, медленное, на семь слогов,

на семь музыкальных знаков,

передвиженье

на семь изначальных звуков, на семь шагов,

и восхожденье,

медленное восхожденье,

передвиженье к невидимой той гряде,

где почти не имеет значенья до или после

и совсем не имеет значенья когда и где,

и дорога в горы,

где каждый виток дороги