Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

супругом приехали к нам и стали выламывать двери. Вошёл милиционер, его оттолкнули, дали в морду, а Наташу (23-летнюю крепкую бабу) увезли, как ребёнка, к себе на кроватку. Мать меня не пускала в эту мясорубку, хоть Наташа и кричала, как поросёнок, а милиционер вытирал скулу. Когда её привезли домой, она, чтобы не быть с такими любящими родителями, вызвала скорую псих-помощь и в данный момент находится в больнице № 14 (10 женское отделение). Умоляю вас, позвоните ей и прочтите моё письмо от начала до конца. Она не знает правды. Я – гениальный поэт, хороший художник. А этой тёще зачитайте письмо с глазу на глаз. Если хоть одно слово найдёт лживым, да разразит меня Бог!!!

Несмотря на это, все остальные письма я отправлю по адресу сам. Я, не она – дойду до ЦК. (И Лида Кущ мне поможет.) Если бы вы знали, откуда я пишу!!!

P.S. За пазухой у меня NNN козырей. С приветом.

Сохранилось одно письмо Губанова к Кирилишиной в психиатрическую лечебницу[730]:

«…Если бы ты знала, как я измучился, изболелся… Так, что если бы я не ждал тебя каждую секундочку, чтобы увидеть, обнять, поцеловать, то, не задумываясь ни капли, пошёл бы и лёг в больницу. Я ничего не ем, сплю плохо, ужасно, хожу как тень, и единственно, что кормит меня по-настоящему, так это твоя любовь, твои письма, такие сумасшедшие, такие гениальные, так что мне ничего и не надо. Кроме тебя, жизнь моя бессмертная. Две иконы у меня – красота твоя и чистота твоя, больше никому не молюсь…»

Он хотел сделать отдельный сборник из стихов, посвящённых ей, да ещё с рисунками, но, видимо, не сложилось. Или его пока не нашли. Или… не дают найти. Но это уже другая история.

Кирилишина тоже писала письма. Приведём сразу несколько отрывков из них[731]:

«Каждый человек – только половина, но обрести и найти целое не всем суждено и дано. Так вот мы – это гармоничное целое. Иногда половинки сходятся, но вопреки законам математики, повинуясь каким-то высшим законам, целого не дают… Я к тому, о чём писала <…> о твоём одиночестве за все 30 лет. И даже первая твоя любовь – дань любви, рождённым стихам, познание себя, но не обретение. Ты мог бы мне ничего не рассказывать – я всё бы знала. И так я знаю всё, как если бы незримо эти 30 лет с тобой была. И даже без всяких если – я в тебе была всегда. Была как стремление ко мне, мечта, тоска… И каждый раз ты натыкался на другое, мучительно искал, требовал, ревновал, казалось, любил – и всё исчезало…»

«Итак, диагноз моего сумасшествия определялся ненормальностью моего отношения к тебе. В общем, лечат меня от любви. Многое слышала, о многом читала, но такое, на собственной шкуре – впервые. Кого только и от чего только у нас не лечат: от алкоголя, от проституции, от тунеядства, от инакомыслия, от веры… Но чтобы от любви! Это что-то новенькое. Сенсационный научный эксперимент…

Я люблю тебя. Люблю. Любить буду. Эта болезнь неизлечима.

Если эти письма дойдут до тебя выполни мою просьбу. Сходи в церковь и поставь три свечи. Только иди один, чтобы никого, даже провожатых, не было. И ещё: с меня здесь сняли крест. Ты свой потерял. Купи себе новый.

При выходе отсюда мне мой отдадут. Так вот – я хочу обменяться с тобой крестами. Я думаю, что эта просьба тебя не обременит и не испугает – это всего лишь знак, обряд. А души наши (ты сам это знаешь) и без того крепко спаяны.

За меня не бойся. Ты же говорил, что истина и красота в моём лице.

В тебя верю. Верую…»

«Когда ты кричал под окном, я не узнала твой голос, хотя почувствовала, что надо встать, но почему-то не встала. Потом влетела заведующая и сказала: не выглядывать в окно. Я тут же выглянула и увидела тебя сидящим на траве, опустив вниз голову. Я позвала тебя несколько раз, но не очень громко. Ты не услышал и пошёл в сторону от окна; через несколько минут ты уже влез в окно в отделение. Дальше, когда тебя увели, был разговор с главврачом… Врач мне сказала, что в приёмном покое ты Бог весть что вытворял и отправили тебя в Кащенко…

Тебе поможет выжить моя любовь и твоё творчество…»

«Ой, Лёнька, столько нас ещё ждёт… Помнишь, я зимой мечтала о летнем утречке. Чтоб с петухами встать и босиком по траве? Потом, ты должен научить меня плавать.

А ещё, помнишь, весной, когда я сбежала (мы шли утром сдаваться), помнишь, ты говорил, что даже природу со мной как будто ощущаешь впервые. И весна твоя как будто первая…»

«Любить тебя никто не любил, уж поверь мне, даже Алёна. Пытались овладеть, оседлать или как у костра погреться. Бабы ведь до жути боятся одиночества и как мотыльки летят на огонёк…»

Думается, письма комментариев не требуют. Остаются только восклицания: как много в них… настоящих, неподдельных чувств; и как много трагедии и неумолимого рока, который преследовал поэта и который начал задевать окружающих его людей.

Приведём ещё один эпизод, рассказанный Львом Алабиным. Дело происходит в кунцевской квартире. В гостях у поэта – Наталья Шмелькова, Лев Алабин и Ноткин. Сидят, выпивают – тут звонит Кирилишина, обещает прийти:

«Лёня с какой-то свойской ему бесовской улыбочкой говорит:

– Если она вас увидит, то скандал будет. Уходите быстрее!

Но мы не реагировали на его предупреждения, настроение было прекрасное. Да и что нам бояться, сидим в самом гнезде КГБ.

– Вам-то парням, ничего, а вот Шмельковой попадёт. Она у меня ревнивая. Может волосы выдрать и бутылкой голову проломить.

Сделав небольшую паузу, добавил как бы между прочим:

– Она только из Кащенко вернулась.

Здесь мы немного притихли. И Губанов предложил выход из положения.

– Я скажу, что вы муж и жена. Целуйтесь – и он соединил наши руки со Шмельковой.

– Я согласен, – ответил я.

– Согласна, если это тебе необходимо, Лёня, – ответила Шмелькова.

И мы поцеловались в губы. <…> Так мы с Наташей стали мужем и женой, а Лёня нас обвенчал.

– Готовьтесь. Договаривайтесь, о чем вы будете спорить.

– Почему спорить обязательно, лучше будем целоваться, – предложил я. Шмелькова почему-то не разделяла моего мнения.

– Я готова, – ответила Шмелькова. – я прекрасная актриса. Увидите!

Только закончился обряд, как в дверь позвонили. И в комнату вскоре вошла девушка,