Читаем вместе с Толстым. Пушкин. Платон. Гоголь. Тютчев. Ла-Боэти. Монтень. Владимир Соловьев. Достоевский - Виталий Борисович Ремизов

С. 135. «О чем ты воешь, ветр ночной…». 1847. Т.Г.К.!

Слева отчеркнуто все стихотворение.

О чем ты воешь, ветр ночной,

О чем так сетуешь безумно?

Что значит странный голос твой,

То глухо-жалобный, то шумно?

Понятным сердцу языком

Твердишь о непонятной муке,

И роешь и взрываешь в нем

Порой неистовые звуки!

О, страшных песен сих не пой

Про древний хаос, про родимый!

Как жадно мир души ночной

Внимает повести любимой!

Из смертной рвется он груди

И с беспредельным жаждет слиться…

О, бурь заснувших не буди:

Под ними хаос шевелится!..

Как часто бывает в стихотворениях Тютчева, сначала идут вопросы о сущем и главном, а потом следуют один за другим ответы, и каждый из них, как и каждый вопрос, связан с предыдущим и в то же время прибавляет новый смысл к предшествующему содержанию.

Стихотворение начинается с обращения к ветру. Звучит три вопроса: О чем воет «ветр ночной»? О чем он «так сетует безумно»? Что значит его странный голос, «то глухо-жалобный», то шумный?

На первый взгляд, все три вопроса на одну тему — о разбушевавшемся ночном ветре, но, по сути, в каждом есть своя особенность: вой ветра — это не плач, а нечто подобное вою волка; безумное сетование — склонность к ропоту, недовольство чем-либо; в странном голосе — то едва слышная жалоба, то шум, мощь стихии.

Необычно и психологическое состояние человека: ему понятен язык ветра, но непонятны вызываемые им муки; в реве и взрыве ветра ему слышатся неистовые звуки. Становится ясно, что между стихией ветра и душой человека нет преград. Они пребывают в одной тональности: неистовые порывы, неистовые звуки, неистовая мука. Всё по-тютчевски.

Связь между вопросами ветра и переживаниями человека установлена. А далее наступает минута прозрения, откровения метущейся души, глубина постижения сущности мира и человека.

В Космосе вечно и без границ властвует «древний», «родимый» хаос, ему сродни «мир ночной души», который «жаждет» вырваться из смертной груди, чтобы слиться с ним, «беспредельным». Но навсегда ли? Или это лишь сиюминутное состояние «подпольной» души? Тютчев не Достоевский, потому моментально ставит заслон:

О, бурь заснувших не буди:

Под ними хаос шевелится!..

Хаос несет с собой разрушение, на минуту проснувшийся в ночи под вой ветра «мир души ночной» должен опять вернуться в царство сна. Буре в душе надо утихнуть. Таинство откровения завершилось. Правда о темной сущности человеческой природы прозвучала, но прозвучала и просьба-предостережение.

Проблема борьбы тьмы и света в самом человеке всегда волновала и Льва Толстого. Но он был убежден, что власть света сильнее тьмы — «и свет во тьме светит, и тьма не объяла его».

У каждого из художников своя мера глубины и свой взгляд на проблему света и тьмы. Но Толстой не мог не почувствовать поэтической и философской дерзости Тютчева в сравнении воя ветра с неистовыми муками человека, в признании темной части души, пребывающей во власти шевелящегося «древнего» «родимого» хаоса, в свободе построения ассоциаций из двух миров — человеческого и вселенского.

«Тютчевскую манеру» и глубину объединила Красота формы небольшого стихотворения.

Другая же правда о человеке прозвучала в стихотворении «Душа хотела б быть звездой…» (см. вше), написанном семью годами раньше.

* * *

2-го апреля 1994 г. в Воронеже, будучи в гостях у друзей и родственников, Толстой закончил работу над «Предисловием к сочинениям Гюи де Мопассана». Начиналось оно с воспоминаний тринадцатилетней давности:

«Кажется, в 1881 году, Тургенев, в бытность свою у меня, достал из своего чемодана французскую книжечку под заглавием „Maison Tellier“ („Дом Телье“. — с франц. — В.Р.) и дал мне.

„Прочтите как-нибудь“, — сказал он как будто небрежно, точно так же, как он за год перед этим дал мне книжку „Русского Богатства“, в которой была статья начинающего Гаршина. Очевидно, как и по отношению к Гаршину, так и теперь он боялся в ту или другую сторону повлиять на меня и хотел знать ничем не подготовленное мое мнение.

„Это молодой французский писатель, — сказал он, — посмотрите, недурно; он вас знает и очень ценит“, — прибавил он, как бы желая задобрить меня. „Он, как человек, напоминает мне Дружинина (писатель, критик, автор популярной повести `Полинька Сакс`, друг Л. Н. Толстого. — В.Р.). Такой же, как и Дружинин, прекрасный сын, прекрасный друг, un homme d’un commerce sûr (человек, на которого можно положиться, — с франц. — В.Р.), и кроме того, он имеет сношения с рабочими, руководит ими, помогает им. Даже и своим отношением к женщинам он напоминает Дружинина“. И Тургенев рассказал мне нечто удивительное и неимоверное о поступках Мопассана в этом отношении.

Время это, 1881 год, было для меня самым горячим временем внутренней перестройки всего моего миросозерцания <…>

И потому в то время меня совершенно не интересовали такие произведения, как то, которое мне рекомендовал Тургенев. Но, чтобы сделать ему удовольствие, я прочел переданную им мне книжку.

По первому же рассказу „Maison Tellier“, несмотря на неприличный и ничтожный сюжет рассказа, я не мог не увидать в авторе того, что называется талантом» (30, 3–4).

Далее Толстой развил свою мысль относительно того, что есть подлинное искусство.

«Автор, — писал он в связи с анализом рассказов Мопассана, — обладал тем особенным, называемым талантом, даром, который <…> видит в тех предметах, на которые он направляет свое внимание, нечто новое, такое, чего не видят другие. <…> Но, судя по тому томику, который я прочел, он, к сожалению, был лишен главного из трех, кроме таланта, необходимых условий для истинного художественного произведения. Из этих трех условий: 1) правильного, т. е. нравственного, отношения автора к предмету, 2) ясности изложения или красоты формы, что одно и то же, и 3) искренности, т. е. непритворного чувства любви или ненависти к тому, что изображает художник, из этих трех условий Мопассан обладал только двумя последними и был совершенно лишен первого. Он не имел правильного, т. е. нравственного, отношения к описываемым предметам» (30, 3–4).

К мысли о степени истинности художественного произведения Толстой обращался часто, и именно она стала ведущей в самом загадочном и спорном произведении — трактате «Что такое искусство?».

Предтечей трактата стали «Предисловие к сочинениям Гюи де Мопассана» и написанный ранее публицистический набросок «Об искусстве».

Чтение Толстым произведений Тютчева превратилось в поэтический практикум писателя. Выработанная им система пометок