Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

В начале этого доклада я уже сказал о тех задачах, которые мы перед собою ставили: объяснить формы и закономерности мышления в таком сложном способе исследования, каким был способ исследования в «Капитале» К. Маркса. Логика Гегеля не давала никакого ответа на этот вопрос, и поэтому вполне естественно, что мы, начав исследование с определенного материала — с «Капитала» Маркса, а затем расширяя этот эмпирический материал и охватывая все новые области человеческого мышления — математику, физику и другие научные дисциплины, — не могли обращаться к гегелевским категориям и к его собственным представлениям о формах мысли. И мы встали в довольно резкую оппозицию к сложившейся в те же годы группе гегельянцев, которую возглавлял Э. В. Ильенков, с их ориентацией на гегелевскую логику, на попытку воскресить ее и применить при решении конкретных проблем.

Швырёв: Здесь тоже очень важный пункт по поводу гегелевской диалектизации формальной логики. В твоей работе последних лет по поводу идеи новой логики и в докладе 1955 года[246] вопрос с самого начала был поставлен таким образом, что как в «Капитале» Маркса, так и в сочинениях Смита и Рикардо имеются суждения, умозаключения и т. п., которые соединяются по правилам и законам формальной логики. Вместе с тем Смиту и Рикардо не удалось решить задачу, а Марксу удалось. Значит, имеются принципиально иные вещи, качественно отличные от суждений и умозаключений, их точно так же можно рассматривать как формы рассуждения и в них надо искать различие между мышлением Смита и Рикардо и мышлением Маркса, их надо выявлять и их надо исследовать, а простая диалектизация суждений и умозаключений ничего не даст. Вот это была принципиальная постановка вопроса, приводящая к идее новой логики.

Возможно. Но ее не было до доклада 1955 года, и по-настоящему она была развита в последней работе по поводу механизмов рассуждения[247].

Швырёв: Нет, такая постановка вопроса была.

Нет, до этого доклада 1955 года и работ 1956–1959 годов ее не было. У тебя происходят какие-то странные наложения.

Швырёв: Была. Я хорошо это помню: на защите Зиновьева в этом плане с кем-то ругались, выступали — не то ты сам, не то Грушин.

Нет, такой постановки вопроса, как ты говоришь, до доклада 1955 года не было. Это ты выдумал.

Дело в том, что такая постановка вопроса в самом начале движения была просто невозможна, ибо речь шла о закономерностях строения системы объекта и мыслительное движение рассматривалось прежде всего по содержанию — как движение по каким-то содержательным моментам системы объекта. И поэтому вообще обращение к суждениям, к предложениям, к умозаключениям — весь этот план анализа и постановки собственно эмпирических задач был уже моей специфической «ересью». И я не уверен, что это — правильный заход. До этого такой возможности не было, потому что анализировались моменты, или стороны, объекта, а суждение, предложение, умозаключение — это формы, говорящие о чем-то совершенно другом.

И я как раз специально подчеркивал и подчеркиваю в этом докладе, что хотя о мышлении и деятельности все говорили и подчеркивали их самостоятельность — в особенности деятельности, поскольку она не отражение и не чистая активность человека, — но это была, скорее, не логика, а методология исследования системных объектов. Поскольку эти две характеристики мышления — с одной стороны, движение по определенным сторонам содержания, а с другой стороны, мыслительная деятельность какого-то исследователя — были связаны чисто механически, то есть это были две стороны, которые объединялись в лучшем случае союзом «и» и в силу этого как бы повисали в воздухе. Мне до сих пор неясно, что там в плане деятельности можно было говорить о суждениях, предложениях, умозаключениях и т. п.

В дальнейшем, когда от нас потребовали высказать свое отношение к традиционной логике и в традиционном плане, этот вопрос встал. Но в исходном пункте для нас самих этот вопрос совершенно не стоял, хотя, для того чтобы отделаться от вопросов и критики, Зиновьев иногда применял такой коммуникативный трюк, что, дескать, и у Рикардо, и у Смита, и у Маркса есть суждения, умозаключения и т. п., но один решает проблему, а другой — нет, следовательно, дело не в этом. Но это был ответ для, так сказать, задающих глупые вопросы.

Вернусь, однако, к нити моих рассуждений. Мне важно было подчеркнуть, что поскольку логика Гегеля нас не устраивала, то обращаться к ней за понятиями и представлениями было нельзя. Нужно было выработать новую систему логических понятий, исходя из тех трех пунктов, о которых я выше говорил. И в свете этого тезиса я перечислю сейчас те основные понятия, которыми пользовался Зиновьев, и попытаюсь рассмотреть их теперь уже по отдельности, намечая, как шли дискуссии по каждому из них, как дальше развертывалась работа, и, говоря далее об этих отдельных понятиях, я перечислю еще два пункта обстановки, которые кажутся мне важными.

Основными понятиями, которые применял Зиновьев, были: 1) система теории; 2) система объекта, и в частности система органического объекта, каким были буржуазные производственные отношения; 3) отношение и связь — понятия, которые вышли на передний план в связи с тем, что исходной клеточкой в рассмотрении буржуазной системы было отношение «товар — товар», а мыслительной характеристикой исходной «клеточки» было понятие связи, то есть связи каких-то сторон, «выявляемой» в объекте, которая, собственно, и обеспечивалась деятельностью, мыслительным переходом; 4) (в известном смысле оно лежало в основе всей работы) способ исследования; 5) (им постоянно пользовался Зиновьев) процесс мысли; 6) диалектическая и элементарная логика; и 7) «содержание — форма».

Я постараюсь охарактеризовать каждое из этих понятий: сначала у Зиновьева, потом в период ранних дискуссий 1952–1954 годов, а затем после 1954 года.

Начну с понятия органического объекта, или объекта. Здесь нужно в качестве исходного пункта учитывать то, что я сказал выше, а именно: главной была характеристика способа исследования. Она задавалась путем перечисления тех моментов содержания, или тех моментов схемы объекта, которые вычленялись [в объекте]. И здесь, естественно, встала первая проблема: либо мы характеризуем процесс исследования через специфические характеристики буржуазных производственных отношений, и тогда мы не можем их переносить на другие объекты, либо мы должны каким-то образом сами характеристики объекта обобщить. Ведь если мы имели в исходном пункте систему, воспроизводящую один определенный единичный предмет, то мы сам процесс мышления могли описывать только так: вначале Маркс рассмотрел отношение «товар — товар», потом Маркс перешел к отношению «товар — деньги», потом он рассмотрел рабочую силу и т. д.

Но при такой характеристике способа исследования никакое