Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

Таким образом, как я сказал, в понятие процесса мысли, или процесса исследования и познания (все это здесь синонимы), в работах Зиновьева вкладывались три момента.

Прежде всего, подчеркивание активности самой мысли, того, что это делает исследователь. Второй момент: процесс мысли выступал как часть всего хода, или всего способа, исследования, всего рассуждения по воспроизведению сложной системы объекта, то есть был единицей мышления. И в-третьих, в этом же понятии учитывалась уже какая-то зависимость между этими частями, то есть сами названия процессов подчеркивали какую-то их функциональную характеристику, факт зависимости между этими процессами как частями.

Все эти три момента, утверждаю я, были четко выражены в диссертации Зиновьева. Вообще говоря, в 1953–1954 годы главная борьба и главное движение развернулись в связи с понятиями формы и содержания. Но эти три момента, которые я назвал, предопределили наше дальнейшее движение, развитие идей в отношении перечисленных мной понятий.

Прежде всего надо понимать, что понятия формы и содержания были основными понятиями в работе Зиновьева. Но употреблял он их двойственно. С одной стороны, он употреблял понятия содержания и формы для характеристики самого политэкономического материала, то есть объективного содержания мысли. Это значит, что в буржуазных производственных отношениях, на его взгляд, было то, что он называл формой, и было то, что он называл содержанием. Формой были товарные отношения, например «товар — товар», а содержанием были отношения товаровладельцев, или социальные отношения собственников. Когда на рынке противостоят друг другу вино и Библия, то в этом отношении вина и Библии, которыми обмениваются по стоимости, выступают социальные отношения собственников — собственника вина и собственника Библии. Поэтому понятия формы и содержания определялись им очень четко: форма есть то отношение, в котором проявляется, или выступает, другое отношение; содержание есть то другое отношение, которое проявляется, или выступает, в форме. Отношение формы и содержания было характеристикой определенного типа связи в объекте, воспроизводимого в данной теории.

С другой стороны, Зиновьев пользовался понятием формы и содержания мышления. И здесь его понимание отношения формы и содержания было похоже на то понимание, которое в это время было в логике. Он понимал форму и содержание мысли в традиционном плане — так, как их понимали Кант и Гегель, а не так, как он трактовал эти категории для политэкономии. Если, говоря о форме и содержании в политэкономии, Зиновьев, по сути дела, уже намечал отношение двух плоскостей — отношение «товар — товар» для него лежало в одной плоскости, а отношения собственников, имеющие, правда, несколько «мистический» характер, лежали в другой плоскости, — то в отношении к мышлению он считал, что форма и содержание лежат как бы в одной плоскости, то есть, по существу, он придерживался традиционного для логики кантовского понимания формы и содержания. Кант определял содержание как многообразие ощущений, восприятий и т. п., которые получаются в результате воздействия вещей на нас, а форму он понимал как способ связи элементов содержания, как бы накладывающийся на элементы содержания, — как организующую их решетку, или как структуру, которую мы кладем на эмпирический материал и тем самым придаем ему организованный и целокупный вид. Говоря о мышлении и выделяя в нем содержание и форму, Зиновьев под формой понимал эту структуру, якобы накладываемую на эмпирическое многообразие.

Таким образом, в системе теории, в теории «Капитала», форма являлась синонимом структуры теории. А структура определялась как задаваемая последовательность переходов от одних сторон объекта к другим, и эта последовательность оказывалась зависимой от содержания. Таким образом, форма как способ связи оказывалась зависимой от содержания, но получалась очень странная двойственность: с одной стороны, есть структура теории, то есть ее форма, с другой стороны, есть структура объекта, в нем тоже существуют какие-то связи, а следовательно, форма.

И Зиновьев здесь пришел к тому, что существует большая разница между связями знания и связями внутри объекта, между структурой знания и структурой объекта. Он это зафиксировал. А затем эти две формы оказывались у него совершенно параллельными: ведь и структуры объекта у него воспроизводятся благодаря тому, что мы определенным образом переходим от одних моментов объекта к другим, а это значит, что и форма объекта накладывается у него самим способом мышления, самой деятельностью. И это тоже было зафиксировано. С другой стороны, форма объекта существует до этой деятельности, и способ деятельности только следует за ней и выявляет ее. Но поскольку сами переходы мысли следуют за этими связями в объекте, они (переходы) образуют связи знания, связи мыслительной формы. Вместе с тем форма есть лишь форма теории, а все то, что есть в объекте, — содержание.

Здесь завязывался узел очень интересных парадоксов. Это понимание вступало в противоречие с пониманием самого содержания, ибо само содержание — буржуазные производственные отношения — есть тоже определенная система. Значит, в самом объекте есть содержание и форма. И таким образом, здесь переплетались два совершенно разных понимания [формы и содержания]. Причем, несмотря на то что отношения между формой и содержанием в объекте и между формой и содержанием в знании должны были быть изоморфными, они оказывались совершенно разными. Отчасти это противоречие снималось тем соображением, что в объекте вроде бы есть только содержание и нет формы, объект уже структурирован до исследования и эта структура есть содержание знания, но, с другой стороны, структура попадала в форму. С этого момента и начиналась очень интересная проблематика.

И здесь я перехожу к еще одному из условий возникновения дальнейших идей Московского методологического кружка (ММК). Дело в том, что два момента при таком понимании выступили как парадоксальные.

Прежде всего, мышление есть деятельность, структура знания задается этой деятельностью, следовательно, форма задается этой деятельностью. Деятельность не есть образ объекта, деятельность зависима от объекта, но она не есть его копия. Зиновьев это очень отчетливо формулировал в полемике с представителями вульгарного диалектического материализма. Он говорил, что если мы рубим голову лошади, то почему этот процесс отрубания головы должен быть похож на голову лошади? И если мы рисуем портрет, то почему процесс рисования портрета должен быть похож на объект портрета? Я согласен с тем, что портрет есть образ, копия того, что рисуют, — говорил Зиновьев, — но почему процесс рисования должен быть копией объекта? Он вовсе не является копией.

Но это сравнение было чревато странными последствиями. Вставал вопрос: так что же есть «Капитал» Маркса? Система изображения буржуазных производственных отношений и в этом смысле их копия или модель? Или это есть фиксация способа деятельности, которую осуществлял Маркс, и в