Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

пор, кажется, еще нет настоящей, живой веры, только предчувствие ее. Какая-то бессмысленная бойня не только в переносном, но и в прямом смысле, ведь первоначально Бог предназначил для еды животным — травы, людям — плоды. И не случайно изнасилование — от насилия. Затем, ложь, лицемерие, самооправдывание и нечистота. Из этих немногих компонентов складывается то, что называют жизнью, Карл Барт — эросом. Когда я это чувствую и воплю от страха, приходит Бог. Я не говорю: только тогда. Но если этого чувства-ощущения вообще никогда не бывает, я не знаю, приходит ли Он.

Синтетическое тожество различного, образец и основание которого Богочеловечество Христа, в грехе разделилось: предельность мышления, то есть ноуменальная дихотомичность павшего, поврежденного ритма моей души; от этого и свобода выбора. В Библии это сказано очень точно — вопрос змия: а подлинно ли сказал Бог… Этот вопрос и есть разделение синтетического тожества Богочеловечности и свобода выбора.

Адиафора — теоретическое обоснование благодушия, прикрывающегося словами: благообразие, благолепие, благодать, причем совершенно не понимают, что благодать — точный термин для страшного (страх Божий) и радостного — нуминозное, mysterium tremendum. Так оно было и для Августина, а сейчас, особенно для православных, это закрывание глаз на меч, пронзивший душу, на крест — соблазн для иудеев, безумие для эллинов, на серьезность и страшность жизни. Иногда же просто оправдание жизни бабочки-однодневки. У католиков — оправдание авторитета, для этого же теоретическое обоснование неуверенности в своем спасении или погибели — неполная вера и вера угольщика.

Адиафоре противополагается абсолютная небезразличность, полная уверенность:

а) в Провидении, руководящем моей жизнью, в моей абсолютной инвариантности, а значит, призванности и вечной жизни; в абсолютном смысле моей жизни, абсолютном — это значит: я нужен Богу, значит, всегда нужен, вечно;

б) в моей непризванности, в моей отверженности, оставленности Богом, отчаяние и сокрушение духа до полной безнадежности, так что ничего не остается, как только вопить от страха: Эли, Эли, лама савахфани.

Не колебание между этими двумя абсолютно несовместными полными уверенностями, не бесстрастная адиафора к ним, а полное отожествление их есть живая вера. Для человека это невозможно. Но невозможное для человеков возможно для Бога. Только Он дает мне отожествление этих двух несовместных для меня уверенностей. «Моя сила совершается в немощи» — в немощи моего ума, моей мудрости, в немощи всех моих сил.

В грехопадении я разделился:

а) сохранение и утверждение одной только уверенности без вопля — фарисейское самодовольство;

б) сохранение и утверждение в одной только уверенности в непризванности, бессмысленности моего существования, в конце концов только уверенность в себе самом, тогда — Sein zum Tode. Ставрогин.

Легкомысленная и пошлая форма этого сомнения — атеизм: Лукиан, Вольтер, Монтень (должно быть), Сартр и др. Часто соединяется это с сентиментально пошлой и очень противной жалостью к себе — Хемингуэй («Молись, товарищ, вечному ничто»), часто со злобой, наглостью и бесстыдством — Вольтер, у Шостаковича, кажется, и то и другое. Конечно, вопля: Эли, Эли, лама савахфани — здесь нет. В основе самовозвеличение:

а) в своей праведности, то есть лицемерии, так как своей;

б) в своем уме, то есть глупости, так как своем.

В обоих случаях я занимаю высокое место на пиру. Тогда хозяин пира подходит ко мне и говорит: это не твое место, пересядь пониже.

Тожество а и б через крест, через вопль. Я занимаю последнее место на пиру. Тогда подходит хозяин пира и говорит: друг, пересядь повыше, там твое место. Он называет меня уже своим другом. Это тожество и сразу: justus peccator — интенсивное, и во времени: временем искушение, временем утешение — экстенсивное.

30 декабря. К. Барт, кажется, много написал, да и вообще многие теологи много писали. Я не понимаю, а когда они думали? Когда искушались и соблазнялись? Когда просто так лежали на кровати, ничего не делая? Когда предавались мечтаниям и бесовскому парению мыслей? Если же бес не искушал их соблазнами и праздными мечтаниями, то что они знали?

Господи, избавь меня от мечтаний и бесовского парения мыслей, не введи в искушение, избави от лукавого, дай знак Фомы.

1966

11 января. Сейчас я убедился, что вина на мне, я виноват, виноват в своей замкнутости, в своей ограниченности, ограниченности собою, греховной закрытости, прости меня, Господи, дай силу прорвать мою греховную замкнутость, дай знак Фомы.

Сейчас, в 2 ч. 30 мин. ночи 11.1, ушел Г. [Орлов], и я понял свою ноуменальную вину, свою отверженность, свой грех. Он не в словах, не в намерениях, не в мыслях, а глубже, во мне, в глубине меня. Я неправедный грешник, эта неправедность сидит глубоко во мне, так глубоко, что я бессилен, не знаю, как добраться до нее. Грех замыкает меня.

Так же непонятно, не занимая никакого места, стоит передо мною, когда я один, ничто, парализующее всякую возможность действия, превращающее меня в раба, ленивого, неверного; и так же непонятно во мне самом другое ничто, так же невыразимо не занимая места, и так же реально во мне, как и ничто внешнее, вне меня, передо мною. Когда я ищу его, оно ускользает от меня и снова прочно стоит во мне. Я не могу назвать его, указать на него, оно замыкает мне рот, реально замыкает меня.

Может, один грех в двух видах, невыразимая, непередаваемая никакими словами глубина греха в двух формах, два реальных ничто:

ничто вне меня, лишающее меня всех сил, делающее меня рабом, ленивым и неверным; и ничто во мне, замыкающее меня. Оба ничто — один грех, мой грех, прости меня, Господи, Иисусе Христе, помоги.

Утром. Когда я знаю свой грех, я знаю, чему противодействовать, не говорю: могу противодействовать — когда могу, не могу — но знаю, то есть имею мысль, в мысли могу не мыслить от себя — это могу уже другое: из ничто создать что. Самое страшное, что я не знаю, чему противодействовать; что вчера противодействовало мне: не было никаких плохих ни мыслей, ни намерений, было ноуменальное отсутствие — μὴὄν [греч.], был сам грех, сам дьявол в форме ничто, и он замкнул мне рот. Была внесенная им дьявольская путаница жизни под предлогом обсуждения М. — их и нашего.

Два ничто — сам дьявол, которому я не могу противиться в своем грехе, и даже не это: всё равно я сам ничего не могу, — но я даже не могу завопить от страха, чтобы Ты освободил меня от него. Когда я один, он является мне как внешнее ничто, парализующее не только мою