Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Сп[еранский] говорил, что Обр[азцов] очень боится смерти. Ст[ерлигов] презрительно отозвался о боязни потерять свое мясо. Это уже эллинская мудрость, свойственная часто православию. Мне кажется, Ст[ерлигов] не прав. Я не знаю, как боится Обр[азцов], вряд ли правильно и хорошо боится, но сам факт страха смерти еще ничего не говорит: страх Божий связан со страхом смерти, и, может, во всяком случае часто, без второго нет и первого. И Христос в Гефсимании тосковал, страшился и скорбел.

11 мая. В [19]30 или 31 г. Введ. раз сказал мне: я рассказывал о тебе Кузмину, и он просил привести тебя; я сказал, что это невозможно, так как ты никуда не ходишь (кроме Л., В., X., О.). Я молчал, хотя Кузмин и его вечера интересовали меня и я хотел пойти. Но я думал, что могу брать только то, что лежит на моем пути, сам же менять его не должен и что лежит в стороне от моего пути — не брать. Это, конечно, игра, правильная игра, и имеет точные правила: если бы я стал ходить к Кузмину, мой образ жизни — строй жизни — сильно изменился бы. Но если бы Введ[енский] просто сказал: Кузмин хочет тебя видеть, в субботу в 9 ч. я зайду за тобою, и мы пойдем к Кузмину, — я пошел бы, правила не нарушились бы, я сам не проявлял инициативы.

До банкротства в сокрушении духа и до саморазоблачения — игра, не внешнее актерство, а соблюдение своего пути в намеренном сокровении откровения и откровении сокровения. Потом намеренность пропадает, тогда бесстыдство, экзистенциальное, ноуменальное бесстыдство. В игре может быть различно: творчество важнее жизни или жизнь важнее творчества. Но когда игра кончается, главное не творчество, а жизнь, главное — Ты, не только как causa finalis — это и в творчестве, но и как causa efficiens, и formalis, и materialis. Главное тогда — строй души, в котором Ты. Что мне на небе и что на земле, если Ты со мною.

26 мая. Сегодня я проснулся от спазма голосовых связок. Причем это связано было со сном: каждый спазм — мысль Ницше. Как всегда, это было настолько ясным, что не записал, а потом, конечно, забыл.

Л. говорил, что мои сны напоминают сны Ивана Фёдоровича Шпоньки; а сейчас — ад Свидригайлова. Днем я Дориан Грей, а ночью — его портрет.

Может, так стало оттого, что много пишу? Исаак Сирианин говорит, что и чтение псалмов и Евангелия тоже молитва. Это неверно: очищает, но всё же, кажется, не молитва. Писание вещей очищает — опустошает, а сейчас, может, заграждает меня. Скорее эта тетрадь — жало в плоть — молитва: перед Тобою.

Я — что как ничто. В встречах как что — ничто, а сейчас и в писании рассуждений, особенно когда исправляю и переписываю. Иногда после исправления и переписывания, также после встреч я говорю, как Веспасиан: в такие годы и такой позор.

Может, это самое нехорошее сейчас — исправление и переписывание. К чему это? Проходит образ мира сего и уже почти прошел.

1 июня. Рим. 7:25. Итак, тот же самый я умом моим служу закону Божию, а плотию закону греха. Свобода выбора и грех, как мгновенный акт, — абсолютно свободны, то есть духовны; грех — духовно антидуховный; материально же, то есть в осуществлении и содержании, — плотское. Даже вина без вины и навязанная мне свобода выбора, как только навязана мне, вошла в мое духовное ядро: в акте; но в содержании — плотское рабство. Если я существую и есть только во взгляде Бога на меня, то, как только Он пожелал увидеть меня грешником, я и стал грешником: так как я и есть такой, каким меня видит Бог. Но, возложив на меня вину без вины, Он тем самым возложил на меня и ответственность за нее. Хотя я и сотворен Им, но Он пожелал увидеть меня ответственным за мою тварность и сотворенность, и как только Он пожелал и увидел меня ответственным, я и стал ответственным за всякий мой грех, за саму мою греховность.

Не только оправдание, но и грехопадение — actus forensis. И только через грехопадение я и стал ответственным за всякий мой поступок, за всякую мысль.

2 июня. Когда я вспоминаю свое прошлое, то есть мое поведение при встречах с людьми, разговоры, даже ближайшее прошлое, всё, кроме одного, кажется мне глупым и пошлым, и я стыжусь его даже до последнего времени. Я уже не говорю о моих грехах. Но вещи мои не кажутся мне глупыми, даже старые: есть неудачные, может, и много, но нет в них той глупости, которой я стыжусь, нет их даже в дневниковых записях. Это зафиксировано и в Лёниных «Разговорах», там есть моя глупость.

Взгляд назад на свою жизнь, даже на то, что было вчера, только что, обнажает, может, ноуменально раскрывает прошлое. Одно, которое я исключаю, это моя лестница Иакова, здесь я ничего не стыжусь, то есть моего отношения, только каюсь, здесь мой грех; может, оттого и сны такие, и сегодня также.

Время, то есть временность в встречах и общении, при греховном неумении прорвать свою загражденность — вот что опошляет, вносит какой-то дурной, грешный запах.

Мои вещи отделены от меня внешнего, встречающегося с людьми, даже сейчас, когда они стали экзистенциальны, когда почти каждая из них написана именно по случаю, по экзистенциальному случаю. Два с половиной года тому назад я записал, что стыжусь разговоров при встречах, так как говорит моя старая eigentliche Existenz, уже мертвая, ставшая uneigentlicher Existenz. Но сейчас я, кажется, и говорю о том, что пишу, и всё же при встречах существую и говорю uneigentlich, или как магнитофон.

4 июля. Я живу во взгляде Бога на меня. Каким Он желает видеть меня и видит, такой я и есть. Он пожелал увидеть меня грешником и увидел, и я стал грешником. Зачем? чтобы открылись глаза, чтобы ввести меня в Радость Твою.

Ответственность за всё творение — это Его привилегия. И Он передает ее мне. Грех — несоизмеримость бесконечной ответственности с моей конечностью — сотворенностью. Ответственность и соборность.

Между мною и всей для меня бесконечной во времени и пространстве Вселенной — бесконечность и бесконечная пропасть. Для Тебя же — один мгновенный акт сейчас, одно здесь, вечное мгновение, вечное сейчас-здесь. Моя ответственность в грехе, Твоя — в святости,