Фронтовой дневник (1942–1945) - Василий Степанович Цымбал

Я отстал по большой надобности, и когда пришел к озеру, то Воробьев уже бросил 2 гранаты РГД. Одна из них, по его словам, не взорвалась, взрыв другой я сам слышал.

Озеро было паршивое, просто лужа. Рыбы я не видел, но Рожко, раздевшись, в одной нижней рубашке и подсученных кальсонах бродил по озеру. Воробьев побежал к находившейся невдалеке церкви и вернулся оттуда с 2 противотанковыми грантами. Я стал категорически требовать не бросать этих гранат и вновь напомнил ему случай с капитаном. Воробьев послал меня под такую мать. Я стал уходить и потребовал, чтобы Рожко тоже ушел. Он послушался. Воробьев крикнул: «Да не бойтесь, опасного ничего нет».

Я ушел за бугорок, находящийся метрах в 10–15. Рожко ушел тоже за бугорок, находящийся метрах в 10–15 от Воробьева.

Вскоре раздался огромной силы взрыв. Когда я выскочил из укрытия, то увидел на берегу огромный клуб дыма. Я побежал к нему. На берегу, распростершись, лежал Воробьев. Руки его до локтей были разорваны и размозжены и представляли из себя задымленное мясо, облитое кровью. Лицо, шея, грудь тоже были опалены, изранены и окровавлены. Воробьев подавал тихие стоны.

– Боже, что же делать, что делать? – воскликнул я и поднял голову. Я увидел, что из укрытия идет Рожко и держится одной рукой за живот. Я заметил, что у него из-под руки идет кровь.

– Ты ранен, Лука Кириллович?

– Нет, так, ничего, – ответил он.

– Посмотри, что с Воробьевым. Что же делать?

Он взглянул на Воробьева и сказал мне: «Беги домой, сообщи ребятам, запрягайте лошадь. Я пойду тихонько домой».

Я во весь дух побежал, обогнав идущего Рожко. По дороге я встретил Букатова, начальника точки, и сообщил ему о случившемся. Он побежал к месту происшествия, а я домой, где поднял людей, сказал, чтобы позвонили на «Антенну», вызвали врача, а сами запрягли лошадь и ехали к озеру. Я захватил бинты и чистые тряпки и побежал назад. Я встретил Рожко, лежащего у церкви, как бы отдыхающего. Он полулежал, опираясь на одну руку. Он не внушал мне опасений. Я побежал к Воробьеву и оказал ему первую помощь, перевязав руки, чтобы не истекал кровью. Потом я вспомнил, что у церкви видел санитарные носилки, побежал за ними, нашел их, и когда нес, то у Рожко встретил Букатова и женщину в гражданской одежде, оказавшуюся врачом. Рожко уже лежал, и лицо у него было синим. Врач посмотрела раны Рожко. Одним микроскопическим осколком, как укол шилом, он был ранен в область сердца, другой осколок попал в область живота. Рана была такой величины, что в нее прошел бы карандаш. Они затянулись жиром и ни из одной раны кровь не шла. Мне Рожко не внушал опасения, но врач, послушав его пульс, сказала, что он безнадежен, и пошла к Воробьеву. Она забинтовала ему голову. Подоспел сержант Алексеев и девушки. Одна из девушек – Фаина Ронаева, которая была влюблена в Воробьева, сбегала домой и еще принесла чистых тряпок. Мы уложили Воробьева на носилки, вынесли на дорогу и уложили на подоспевшую подводу. С ним поехал Вахтеров и Фаина. По дороге их должна была встретить машина с врачом, и они должны были увезти его в госпиталь. Мы перешли к Рожко, положили его на носилки, перенесли в холодок, стали обмахивать ветками. Рожко чувствовал себя как будто бы хорошо. Когда сержант Алексеев сказал, чтобы запрягали лошадь другую везти Рожко, он заявил, что лошадь не нужна. «Я сам дойду», – сказал он. Смотрел он бодро.

Сержант сказал мне: «Идите, одевайтесь, берите мешки на продукты, поедете сопровождать Рожко в роту и получите там продукты».

Я побежал. Вернулся я минут через 7–10. По дороге я встретил Сверчкова с идущей телегой, возвращавшейся назад. Он сказал, что Рожко уже умер. Действительно, пройдя немного вперед, я увидел, что Букатов и Алексеев несут его к «Маяку». Я стал нести его тоже. Поставили мы носилки с ним в своей кладовке. Подержали зеркало около рта. Рожко уже был мертв. По телефону Сперов доложил об этом командиру роты.

Вскоре приехал врач и наш командир взвода. Командир взвода влетел, как буря, и стал материться. «Теперь хоть живой в могилу ложись», – кричал он. Врач молчал. Рожко с носилками немедленно погрузили в машину, и мы быстро поехали. Проехав км 5, мы догнали подводу с Воробьевым. Переложили Воробьева на носилки в машину, а Рожко на подводу. Воробьев был смертельно синеват. Однако он не терял сознания, вырывался и говорил, что пойдет пешком. Он также просил пить. Ему дали напиться из фляги, и машина увезла его в Красное Село в госпиталь. С ним поехали врач Малиновская, лейтенант Литвинов, Сперов и Алексеев. Вахтеров, Семенова, Ронаева и я сопровождали Рожко. В роте труп Рожко обмыли, переодели, сделали ему грим, венок. Всю ночь я караулил его с винтовкой в руках. Наутро его увезли в Ленинград на вскрытие. Воробьев еще жив. Он, оказывается, потерял еще и один глаз. Из госпиталя сообщили, что он в полном сознании. С меня сняли допрос. Сегодня гоняли меня на партсобрании. Решено разобрать этот вопрос особо на следующем партсобрании. Приедет следователь.

Сейчас позвонил комроты, что Воробьев жив и находится в полном сознании. Он рассказал подробности случившегося. Утром в этот день Воробьев, проснувшись, сказал, что ему снилось, будто оркестр играл похоронный марш и мы кого-то хоронили. Он все добивался, что значит этот сон. Роковой сон!

22 июля 1944 г.

Позавчера вечером я прибыл к Зубилову на 0-6. Лейтенант Литвинов дал мне на сборы на «Маяке» одну минуту, но меня все-таки там задержали. Малиновская составляла акт о месте, где совершилось происшествие. Мы ходили с нею к этой злополучной луже. Я должен был расписаться под актом. После этого я уехал, захватив с собой койку и матрац. Кроме того, я взял еще кастрюльку для второго и выварку для воды, ибо у ребят ничего этого не было, и воду они носили в кастрюльке, в которой варили суп.

Вчера мы с Кореньковым ходили в соседнюю деревню за 4 км, чтобы разыскать посуду и плиту. Плиту нашли замечательную, из посуды нашли только котелки, таз для мытья посуды и чашку, в которой можно мыть голову. Для чая ничего не нашли. Найденный медный чайник оказался с распаянным дном. Вернувшись оттуда, я сделал в соседней комнате печку. Печка работает изумительно. Теперь я готовлю на плите. Сегодня продолжал оборудовать кухню. Сделал стол, полки, нагрел