Капитал и идеология - Томас Пикетти

и в Америке, были организованы по трифункциональной логике. Власть на местном уровне была структурирована, с одной стороны, вокруг клерикальных и религиозных элит, на которые возлагалось духовное руководство обществом, и, с другой стороны, воинов и военных элит, ответственных за поддержание порядка в различных развивающихся политико-идеологических конфигурациях. В период между 1500 и 1900 годами формирование централизованного государства сопровождалось радикальной трансформацией политико-идеологических устройств, которые служили для оправдания и структурирования социального неравенства. В частности, трифункциональная идеология постепенно вытеснялась проприетарианской идеологией, основанной на строгом разделении прав собственности (якобы открытых для всех) и регальных полномочий (отныне монополия централизованного государства).

Это движение к собственничеству, сопровождавшееся строительством государства и развитием новых средств транспорта и связи, также совпало с интенсификацией контактов с отдаленными частями света и дальними цивилизациями, которые ранее почти полностью игнорировали друг друга. Эти контакты происходили в явно иерархических и ине галитарных условиях, учитывая превосходный финансовый и военный потенциал, который европейские государства развили из-за своего внутреннего соперничества. Эти контакты между европейскими колониальными державами и обществами на других континентах привели к различным политико-идеологическим траекториям, в особенности в зависимости от того, как эти встречи повлияли на легитимность старых интеллектуальных и воинственных элит. Современный мир является прямым результатом этих процессов.

Из этого исторического опыта и траекторий можно извлечь много уроков, и я хочу подчеркнуть огромное политическое, идеологическое и институциональное разнообразие средств, с помощью которых различные общества структурируют социальное неравенство как на местном, так и на международном уровне, в условиях, отмеченных многочисленными быстрыми трансформациями. Вспомните, например, европейскую стратегию обхода ислама вдоль африканского побережья и открытие Индии (с последующей кодификацией каст); или мощные фискально-военные государства Европы, которые в двадцатом веке превратились в фискально-благотворительные государства; или идеологии собственничества; или дерзкие колониальные акционерные общества, изобретенные в Европе. Подумайте о диетической чистоте, о многоязычном и многоконфессиональном расовом смешении; о социальных квотах и масштабном федеральном парламентаризме в Индии; об администраторах с буквами, служивших китайскому государству и народу, о китайских имперских экзаменах и политике развития китайской коммунистической политики; о японском сегунате и стратегии социальной интеграции; о социальной роли шиитских квазигосударств или роли Совета стражей и других новаторских республиканских реформах, изобретенных в Иране. Многие из этих политико-идеологических конструкций и институтов не сохранились. Другие находятся в экспериментальном состоянии, и мы не пытались скрыть их слабости. Общий смысл всего этого исторического опыта заключается в том, что он показывает, что в социальном неравенстве никогда не бывает ничего "естественного". Оно всегда глубоко идеологическое и политическое. У каждого общества нет иного выбора, кроме как найти смысл в своем неравенстве, и утверждение, что неравенство служит общему благу, эффективно только в том случае, если оно обладает определенной степенью правдоподобия и воплощено в прочных институтах.

Целью первой и второй частей, в которых мы рассмотрели историю трифункциональных, собственнических, рабовладельческих и колониальных режимов неравенства вплоть до начала двадцатого века, с небольшими экскурсами в более поздние времена, было не только проиллюстрировать политико-идеологическую изобретательность человеческих обществ. Я также пытался показать, что из истории можно извлечь определенные уроки для будущего, особенно в отношении способности различных идеологий и институтов достигать своих целей политической гармонии и социальной справедливости. Например, мы увидели, что обещание собственников большего распространения богатства, которое нашло сильное выражение во время Французской революции, столкнулось с совершенно иной реальностью: концентрация собственности во Франции и Европе накануне Первой мировой войны была больше, чем столетием ранее или при Анцианском режиме (главы 1-5). Мы отметили лицемерие цивилизаторской риторики и усилий по сакрализации собственности и оправданию расового и культурного господства в развитии колониального общества. Мы увидели долгосрочные последствия современной государственной кодификации давних статусных неравенств (главы 6-9). Прежде всего, изучение этих различных траекторий позволило нам лучше понять взаимосвязанные социально-экономические и политико-идеологические процессы, благодаря которым различные части земного шара вступили в контакт друг с другом и породили современный мир. Чтобы идти дальше, мы должны проанализировать, каким образом события и идеологии двадцатого века радикально изменили структуру неравенства как внутри стран, так и на международном уровне.

 

Часть

III

. Великая трансформация ХХ века

 

Глава 10. Кризис обществ собственности

В первой и второй частях этой книги мы изучили трансформацию трехфункциональных обществ (основанных на тройственном делении на духовенство, дворянство и третье сословие и наложении прав собственности и регальных полномочий на местном уровне) в общества собственности (организованные вокруг строгого разделения прав собственности, якобы открытых для всех, и регальных полномочий, монополии централизованного государства). Мы также рассмотрели, как столкновение с собственническими колониальными европейскими державами повлияло на эволюцию троичных обществ в других частях света. В третьей части мы проанализируем, каким образом двадцатый век глубоко нарушил эту структуру неравенства. Век между убийством эрцгерцога Фердинанда в Сараево 28 июня 1914 года и атакой на Нью-Йорк 11 сентября 2001 года был веком надежд на более справедливый мир и более эгалитарные общества и был отмечен проектами, направленными на радикальную трансформацию режимов неравенства, унаследованных от прошлого. Эти надежды были приглушены удручающим провалом советского коммунизма (1917-1991) - провалом, который способствует сегодняшнему чувству разочарования и определенному фатализму, когда речь идет о решении проблемы неравенства. Однако это можно преодолеть при условии, что мы проследим нить этой истории до ее истоков и полностью усвоим уроки, которые она должна преподать. Двадцатый век также ознаменовал собой конец колониализма; более того, возможно, это стало его самым важным результатом. Общества и культуры, которые ранее подвергались военному господству Запада, теперь появились в качестве действующих лиц на мировой арене.

Мы начнем эту главу с изучения кризиса обществ собственности в период 1914-1945 годов. Затем, в следующей главе, мы изучим обещания и ограничения социал-демократических обществ, возникших после Второй мировой войны. Затем мы проанализируем пример коммунистических и посткоммунистических обществ и, наконец, подъем гиперкапиталистических и постколониальных обществ в конце двадцатого и начале двадцать первого веков.

Переосмысление "Великой трансформации" первой половины двадцатого века

В период с 1914 по 1945 год структура глобального неравенства, как внутри стран, так и на международном уровне, пережила глубокую и быструю трансформацию. Ничего подобного не наблюдалось за всю предыдущую историю неравенства. В 1914 году, накануне Первой мировой войны, режим частной собственности казался таким же процветающим и неизменным, как и колониальный режим. Страны Европы, как собственнические, так и колониальные, находились на пике своего могущества. Британские и французские граждане хвастались портфелями иностранных активов, равных которым нет и по сей день. Однако к 1945 году, спустя всего тридцать лет, частная собственность прекратила свое существование при коммунистическом режиме в