Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

трансцендентальные схемы Канта, генезис и его отмена у Фихте и др. Чтобы понять «Вестников», надо знать всю историю философии. Или: можно и не знать истории философии, но тогда воспринимать творчески, поэтически, в Аристотелевом смысле: nus poeticos. Если человек может стать соавтором чужой вещи, ему не надо знать истории философии. В., Л., О., Х. были действительно соавторами «Вестников», поэтому Х. и мог сказать: я — вестник.

Оригинальные мысли рождаются из ничто, но на определенной исторической почве. Так как из ничто — то не надо знать историю, то есть предшествующее развитие. Так как на определенной исторической почве, то надо знать историю.

Тональность, атональность и серия

24 июля. Кронекер сказал: Господь Бог создал целые числа, всё остальное — дело рук человеческих. Также можно сказать: Господь Бог создал различные звуки, всё остальное — дело рук человеческих. Многообразие звуков самих по себе — атональное. Человек вносит в это многообразие порядок: античные лады, церковные, мажор-минор. Всё это можно назвать тональностью в широком смысле — тяготением = тоникализацией атонального множества звуков. Сочинение в тональном порядке аналогично свободе выбора — как будто бы свободно, на самом деле детерминированно: формально — композитор может выбрать любую тональность, любой лад, но не может писать вне лада, вне тональности; материально — детерминирован законами тяготения лада или тональности. В атональной музыке композитор абсолютно свободен, так как свободно сочиняет ряд из созданных Богом звуков. (Темперация — может, небольшая только погрешность.) Абсолютно свободно сочиненный ряд определяет его музыку — тогда это Божественная серия, так как свободна от всякого человеческого тяготения и вне свободы выбора. Ее можно сравнить с Провидением, определяющим человеческую жизнь, не нарушая свободы человека. Атональная серия — свобода даже от мотивирования. Немотивированность и есть свобода от человеческого, то есть душевного (а не духовного), тяготения. Но именно немотивированная серия организует и определяет музыку, свободно создаваемую.

Брауэр освободил математику от человеческих тяготений — номинализма и реализма понятий. Номиналист не дерзает принять бесконечный дар Бога. Реалист мнит, что этот дар не сверхъестественен, а естественно, по природе, принадлежит ему. В первом случае не хватает великого дерзновения во Христе, во втором — гордыня. Экзистенциализм концептуализма: путь бессмыслицы, абсурда, парадокса, безумного Божьего.

Начиная с Аристотеля, а может, и раньше, физики вводили свое человеческое тяготение в физику и космологию. Эйнштейн разрушил этот антропологический антропоцентризм — десубстанциализация времени и пространства — космологическая атональность. Минковский — Фридман увидели в космологической атональности Божественную серию — творение мира из ничто.

Единство человеческого духа: аналогии атональности в математике, физике, искусстве, теологии. Но не антропоцентрическое единство, как у Майстера Экхарта, Бёме, Гегеля, а теоцентрическое.

Критерий: невозможность сдвига в апории — невозможность антропоцентрической антропологии.

Сейчас, подходя к концу, увидел, как удивительно объединяются и сходятся все линии к последней цели — славе Божьей. S. D. G.

26 июля. Вчера я чувствовал себя обиженным. И одновременно мне было стыдно: не просил ли я много раз; дай мне радость быть покинутым всеми ради Тебя?

Для обиды может не быть никакого основания, кроме природной обидчивости и мнительности, может быть и повод, может быть и причина. Вчера повод как будто бы был. Но тогда почему я не радовался, а обижался? Я молился и уговаривал себя, что не обижен, и всё же был обижен. Помимо того, хотя это, я думаю, и главное, было еще ощущение своей ноуменальной Nichtigkeit и бездарности к соборности. Но ведь я только как ничто — что. Почему не было ощущения ч т о?

Сегодня я встал, обиды уже не было: я думал о различии тожества и единства, синтетического и аналитического. Об этом я подумал позавчера, перечитав примечания М. [Мейлаха] к «Вестникам», — в комментарии сказано неточно. Я записал то, что думал, и пошел гулять. Я молился и ощущал что: как ничто — что. Теперь я хочу, как геометр исследует линии, исследовать, почему обида прошла полностью, хотя основание для нее не прошло, а скорее увеличилось. Когда я ходил, я чувствовал: я — в стеклянном корабле, я не беззащитен, у меня есть защита. Защита одна — Бог и всегда со мною. И не раз в беззащитности Ты был защитой. До 12.I.62 одним из двух стеклянных кораблей была вещь, которую я писал. Это не тщеславие, но ощущение некоторого сущего во мне от реальности Сущего, ощущение моего участия в Божественном mysterium tremendum et fascinosum. И еще: ощущение некоторого опустошения и очищения после писания. Закончив «Квадрат миров», я написал: теперь я пуст, пуст и чист, почти чист. Но сейчас мои вещи уже не являются для меня стеклянным кораблем. Тема о синтетическом и аналитическом тожестве и единстве очень большая, и я, кажется, представляю себе, как мог бы написать. Но я ограничусь несколькими страничками, только намечу главные линии. Может, сама мысль, сама интуиция тожества и единства была для меня стеклянным кораблем, устранившим обиду? Что это: ощущение сущего во мне от Сущего или грех и гордыня, для которой достаточно ощущения величайшей силы — силы мысли? Я спрашиваю, потому что в обиде не обратился непосредственно к Тебе за помощью, нашел не в Тебе, а в пришедшей мысли защиту. По-видимому, это нехорошо. Но что за мысль и от кого? Мысль о моей греховной сущности — тогда и мысль от Тебя? Но когда я записывал то, что думал, гордости не было, была только мысль, вытеснившая всякую обиду. Здесь снова то, что я писал о монашестве: не в Тебе, а в мысли я нашел защиту, между мною и Тобою был не Ты, а мысль, хотя бы о Тебе и от Тебя. Чем эта мысль лучше правил молитвы и дыхания? Может, еще хуже: наиболее возвышенное, идеальное, абстрактное, а потому и самое греховное самоудовлетворение, то есть самодовольство. Во всяком случае нехорошо, что моя вера не сдвинула ничтожный холмик обиды и он вырос у меня в гору обид. И еще, может, нехорошо, что сегодня сдвинула эту гору мысль, а не молитва, молитва пришла потом.

В том, что я сейчас записал, многое преувеличено, преувеличено и само ощущение обиды, а не только сама обида, может, и сильно преувеличено, но и в этом преувеличении преуменьшено. Не обида, а какая-то мразь была во мне. И снова Ты ее убрал из меня.

Каждый приезд сюда вносит искушение: огненного искушения, для испытания вам посылаемого, не бойтесь, как приключения для вас странного.

28 июля. Господи, Господи, отрицаюсь и раскаиваюсь на пепле и прахе, не смею даже просить: помилуй мя, Господи; servus indignus sum.