Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

в этом случае совершенное и правильное. Тогда если в А — α, то в Б не β, a α/β. Мое сомнение, вернее, вопрос: не станет ли α как только α когда-нибудь новым классицизмом? И у Веберна и у Введенского искусство экзистенциальное, но из-за чистой правильности и замкнутости нет ли тенденции к классицизму? И у них есть небольшая погрешность в некотором равновесии, и не меньшая, чем у Шёнберга и X., написал же В.: уважай бедность языка, уважай нищие мысли; но чистая правильность небольшой погрешности, ее абсолютная точность не есть ли или не станет ли правилом равновесия — тогда уже без погрешности? Я только спрашиваю, может, и А и Б равноправны и есть два вида экзистенциального искусства.

В. раз сказал мне: бывает, что приходит на ум две рифмы, хорошая и плохая, и я выбираю плохую, именно она будет правильной. X. сказал: главное в искусстве — жертва. Смысл тот же, ведь жертвуют не плохим, а хорошим, жертва плохим — не жертва. Но высказывание X. не только более общее, но и более экзистенциальное, во-первых, в пределах искусства, во-вторых, и в жизни: и Отец пожертвовал Сыном. Для Б жертва более характерна и более радикальна: жертва самой альфой. В тональном, эмоциональном и нечинарном искусстве нет жертвы α, потому что нет и самого понимания α, это просто β. Но в Б есть и α и понимание α и иногда жертва α, поэтому α/β.

Стравинский. После 1920 г. он совершил измену: изменил себе самому, предал себя самого. Ребе Суссия сказал: Бог повелел мне быть не Моисеем, а Суссией. Стравинский пожелал быть не Стравинским. Его Симфония для духовых, я думаю, правильная, то есть α, но в дальнейшем (кроме «Дамбартон-Окс») вместо правильного появилось другое: он не убеждает, с ним не споришь, как я спорил и с Бахом, и с Шёнбергом, и с Веберном, он очаровывает, опьяняет — это вне категорий правильного — неправильного, то есть вне α —β Стравинский не интеллектуален. Теноровую и баритоновую арии из Canticum Sacrum я мог слушать подряд по нескольку раз; настоящее искусство трудно выслушать сразу больше одного раза: поднялся на гору, всё видишь, но сам подъем вспоминаешь даже со страхом, так он труден. Это относится и к Баху. А Стравинский не труден, тогда вне самой главной категории α— β. У него не α, но и не β и не α/β, а очарование, опьянение, наваждение, у него нет того, что так ценили восточные монахи: бодрствования, трезвения. Правда, у него и до 1920 г., даже в Симфонии для духовых, было очень сильно очарование, опьянение, фасцинирование, но было и правильное (α), он хотел избавиться от первого (так сказал М.), но от первого не избавился, а второе (α) потерял. Я знаю, мои слова противоречат тому, что он писал о творчестве и об исполнении, и всё же, мне кажется, это так. И не случайно он писал за роялем.

14 июля. Августин говорил, что обычно Бог совершает Свою волю через естественные причины. Тогда законно в последовательности естественных событий искать причину, а не цель. Волос с головы моей не упадет без воли Божьей. Но тогда и землетрясение происходит по воле Божьей. И всё же мы должны искать естественную причину землетрясения. У Ф. Студита я прочел: землетрясение было послано за грехи монахов. А не гордыня ли так думать, откуда он знает? При землетрясении страдают не только грешники, но и праведники, а Бог обещал Аврааму пощадить Содом, если там найдется хотя бы 10 праведников. Верно, что в некоторых случаях я чувствую, даже точно знаю телеологичность некоторых событий, имеющих ко мне отношение, но я думаю, во-первых, это бывает обычно не часто, во-вторых, телеологичность событий, имеющих ко мне отношение, я замечаю, кроме исключительных случаев, спустя некоторое время, и чем они дальше от меня, тем яснее мне их телеологичность, и в-третьих, с возрастом понимание телеологичности возрастает, может, только к смерти я увижу, что Провидение полностью руководило всей жизнью моей и моих ближних. Здесь надо сделать поправку: понимание телеологичности жизни, то есть некоторой разумной, вернее, вне- или надразумной целесообразности, обязательно сопровождается или есть понимание бессмысленности жизни или сверхбессмыслицы — Божественного безумия. Апостол Павел говорит: если хочешь быть мудрым в веке сем, будь безумным. Видеть же сразу в каждом событии его телеологичность, может быть, даже нечестиво, это уже человеческая мудрость, которую Бог посрамляет. Если при человеческом телеологическом объяснении я не стану полностью квиетистом или фаталистом — я лицемер и несерьезен. Но вполне последовательный квиетизм или фатализм теоретически ложен, практически неосуществим. Я должен благодарить Бога за всё: и за хорошее и за плохое, а иногда, может, даже роптать и восставать на Бога, как Иов. Но гордыня и фарисейство говорить, что я действительно вижу и понимаю, за что Бог послал мне плохое. Смирение именно в том, что я не знаю и не понимаю, за что и зачем плохо, и всё же радуюсь и плохому и хорошему. И не только смирение, но и мудрость, только не века сего. Фихте сказал: понять непонятное как непонятное, то есть именно как непонятное. Но еще выше не понять непонятное как непонятное, может, это и есть настоящее понимание. Поэтому телеологические и особенно нравственно-благочестивые объяснения так часто звучат по-фарисейски и абсолютно неубедительны — так говорили и друзья Иова. Иов же роптал и восстал на Бога. И всё же Бог признал его праведником, в его восстании было больше смирения, чем в самоуверенно-благочестивых рассуждениях его друзей.

17 июля. Ни один человек не может принять на себя дар Бога — абсолютную ответственность и свободу. Тогда, по исполнении времен, Бог сам стал человеком, чтобы не как Бог — этого мало, — а как человек принять на Себя абсолютную ответственность и свободу. Если бы Он как Бог снял с меня вину без вины (culpa) [лат.], то снял бы с меня и подаренную ответственность — вину как causa [лат.]. Если же как человек, во всём, кроме греха, подобный мне, то берет на Себя вину как culpa, оставляя мне вину — causa. Верой в Него я принимаю на себя всю вину, весь грех мира, тогда и вину — causa. Тогда Он освобождает меня от вины в смысле culpa и реализует во мне абсолютную ответственность и свободу. Верой в Богочеловека, то есть в Человека, реально взявшего на Себя весь грех мира, всю вину без вины и тем реализовавшего Божий дар мне, я принимаю его: Он реализует его во мне, осуществляет невозможное для человеков. Два важных для