Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Я стал не я. Но кто ужасался, кто отчаялся? Я. Я, который стал не я, который был не я. Потому что не моя мысль вытеснила меня. И всё же этот не я был я. Был ужас и полное отчаяние. Но эти слова ничего не говорят. Была полная опустошенность, полная пустота, ничто. И в этой космической ноуменальной пустоте, в ничто — какая-то жалкая, ничтожная, затерявшаяся пылинка, вопившая от страха: я, который есть не я.

Я, который не я, уже не лицо, у меня не было лица, я потерял лицо: я был не я.

У Моисея, у Осии Бог говорит: вы ненарод, нелюди. В вере, которая не верит, Бога не было. Неверно: был, был небог. Я не знаю даже, как писать это слово: небог или Небог? Волос с головы моей не упадет без Его воли. Неужели такое случилось без Его воли? Бес шепнул мне не мою мысль, шепнул и так быстро исчез, что я даже не знал, что это был бес, что надо только сказать: отойди от меня, сатана, ты мне соблазн. Но я этого не знал. Не моя мысль была беспредметна: беспредметно беспредметна. Сама мысль была тем предметом, который она выражала. Какой предмет? Небог. Эту мысль, этот предмет невозможно выдержать, вынести. Он опустошает меня; как цепная реакция, он уничтожил бы меня, если бы Бог не убрал не мою мысль, если бы Бог не убрал небога. Кто этот небог? Никто и ничто. Не бес, не дьявол, не антихрист, никто и ничто. Бес только шепнул мне не мою мысль, и я увидел небога. Я ничего не увидел и не видел, я видел ничто, я был в ничто, в аду. И Бог вытащил меня из ада, из адского ничто.

Вера, которая не верит. Верит ли она? В кого? Кому? Не знаю. Знаю, что завопил в тишине, в молчании, в пустоте, в ничто; завопил, потому что не мог не завопить: я был в ничто, я был ничто.

Я не могу даже сказать, что просил веры. Я ничего не просил, не зная, не понимая, что случилось, почему, за что, зачем? Я ничего не просил, я вопил. Сам Дух неизреченными воздыханиями просил за меня.

К кому я завопил? Но к кому можно завопить, когда никого, ничего не осталось, ничего нет? Только к Богу, только тогда и воплю к Нему из ничто, когда всё потеряно, ничего не осталось, одно только ничто, не модальное, не ограниченное, полное, абсолютное ничто, не ничто, а абсолютное ничто.

Я подумал потом: бес обманул меня — μὴ ὄν за οὐχ ὄν [греч.]. Но, может, бес был только сопутствующей причиной, causa efficiens [лат.], а последней — Бог? Потому я и говорю: я увидел небога и не знаю, как писать: небог или Небог? Я действительно увидел οὐχ ὄν, и ужаснулся, и отчаялся, и в этом ничто заново родился, Бог заново сотворил меня.

Всё это я думал сегодня ночью, когда понял, что не могу уже совершить никакого дела, не могу быть ни при каком деле, могу быть только не при деле. И Бог снова пришел ко мне и снова сотворил меня, чтобы я не был при деле, но не был и в праздности, а был не при деле, не имел где приклонить голову. Благодарю Тебя, Господи.

9 июля. Вчера вечером я был свидетелем неприятной для меня ситуации, участниками которой были три человека — X, Y, Z. X и Y были активными участниками, Z — пассивным, то есть страдательным лицом. Отношение Y к X меня не трогало, мне было очень неприятно отношение X к Z, так как оно было проявлением невнимания и бестактности к Z, значит, грехом. Вернее, я видел только проявление греха, но сам грех, так как это был не мой грех, а грех моего ближнего, был еще неясен и непонятен. Потом я лег спать и думал о неприятной ситуации. Я сам не был заинтересован: если бы отношение X к Y (или Y к X) не затрагивали Z, эта ситуация была бы мне только непонятной, но у меня не было бы личной заинтересованности. Она появилась только потому, что мне завещано охранять Z, а я ничего не мог сделать в данной ситуации; как и Z, я был абсолютно беспомощен и беззащитен против враждебной ей и мне активности, агрессивности жизни. Потом я стал думать о будущей, предстоящей мне через месяц или полтора, встрече. Мысли эти были мне приятны, я находил в них некоторую защиту от враждебной мне агрессивной активности жизни. Потом я заснул. Часа через два проснулся и снова долго не мог заснуть. Я вспомнил приятные мысли о будущей встрече, и мне стало стыдно. К чему мне эта встреча? Если я смогу оказать ей услугу, я окажу ее, но не она, а только Бог может защитить и защитит меня от агрессии жизни. В приятных мыслях не было ни похоти, ни вожделения, также не было, как мне казалось, и никакой сентиментальности или сентиментальной жалости к себе. И всё же были: сублимация похоти, потому что небесная Афродита — сублимация земной Афродиты (как это было и у Сузо), и сублимация сентиментальной жалости к себе, когда противостоящая мне жизнь агрессивно наступала на меня. Может ли быть вообще самое чистое душевное отношение мужчины к женщине не основано на этих двух сублимациях? Какими были отношения апостолов Петра и Павла к женщинам христианкам? Их советы об отношении мужей к женам, мне кажется, были основаны на личном опыте. У апостола Петра была жена, у апостола Павла, предполагают, было исключительно душевное отношение к диаконисе Фиве (Рим. 16), хотя он не знал женщин. Мне кажется, только у Христа Его душевные отношения к Марии Магдалине и другим женщинам были вполне чисты от этих двух сублимаций. Но затем возникают вопросы; возможно ли вообще полное освобождение от этих двух сублимаций для человека, не для Богочеловека, а для человека? И не станет ли такое полное освобождение скопческим равнодушием и черствостью, как вполне равная любовь ко всем без всякого предпочтения, — безразличием и отсутствием любви? Женщина подверглась большему проклятию, чем мужчина, в ней есть бóльшая онтологическая страдательность и пассивность. Не создаст ли это повод для возникновения в грешнике — а всякий человек есть грешник — первой сублимации? Но сама пассивность и страдательность женщины возлагает