Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

человека вывода — causa cognoscendi Божественной тайны дара: 1. Вера не психологическое, а онтологическое изменение строя души — новое сердце и новый дух, которых просили еще пророки. 2. До вочеловечения Слова человек оправдывался верой в Грядущего, то есть верой в грядущее вочеловечение Слова. А язычники? Пути Господни неисповедимы. Я думаю, и среди язычников были и есть такие, которые верили в Грядущего, а сейчас уже Пришедшего, не зная даже имени Его, не зная даже, что спасение человека только от вочеловечения Слова. И здесь возникает второй момент: контингентность, откровение смысла контингентности, случайности, тварности, телесности. Вочеловечение Слова предопределено от вечности, но сроки его никому не были известны и также сроки Его второго пришествия — даже Сыну. Это и есть онтологичность контингентности. И здесь обнаруживается — открывается, что то, что для нас causa cognoscendi Божественной тайны, есть ее causa essendi. — Экзистенциальность Божественной тайны.

Атональность жизни — невинность. Невинный живет, потому что живет, живет, чтобы жить. В грехопадении эта атональность потеряна. Тогда в грехе я вношу свою человеческую тональность в атональность сотворенной Богом жизни. Тональность, которую я вношу в атональность моей жизни, то есть порядок, которым я организую атональность моей жизни, — то высокое у людей, что мерзость перед Богом. Желая возвысить себя, лгу себе, придумывая какие-либо правила и порядок: долг, категорический императив, чистая воля, душевность, приличие, порядок. Я уже не могу жить в атональности жизни, тогда прикрываю свои прихоти, свою гордыню высокими словами, лгу себе, чтобы оправдать себя, чтобы утвердить себя, — эта мерзость перед Богом и есть лживая моя тоникализация жизни. Бог создал атональность жизни, чтобы я увидел ее Божественную серию. Но сам от себя человек не может сделать этого, все его дела, намерения, мысли тональны. Для того Бог и стал человеком, чтобы как человек открыть нам Божественную серию в атональности нашей жизни. Не Своим примером — это подобосущие и арианство, — а реально, онтологически, вкушением Его тела и крови. Христос — Божественная серия моей атональной жизни, через Христа и в Христе я становлюсь участником Божественного mysterium tremendum et fascinosum.

20 июля. Сон отрывочен и частичен. Вот что я понимаю под частичностью сна: когда я бодрствую, у меня есть некоторая целостность сознания — самосознание. Может преобладать одна или другая окраска сознания, разные окраски могут быть несовместны, они могут вступать в самые резкие конфликты, так что одна окраска полностью исключает другую, как это и было, когда пришла не моя мысль, но и тогда остальные окраски потенциально присутствовали, присутствовали как отсутствующие, оттого и была мне так страшна не моя мысль. Во сне же, кажется, всегда есть только одна окраска, одна плоскость мыслей и чувств. В бодрствовании я сознаю в себе несколько плоскостей, их единство не только положительно, но и отрицательно-положительно: я сознаю в себе и как свои и те плоскости мыслей и чувств, которых сейчас нет, то есть присутствует и отсутствующее. Во сне этого, кажется, нет: бывает, что я и вспоминаю отсутствующие плоскости, но вспоминаю не как свои, не как присутствующее отсутствующее. Иногда даже себя самого я вижу незаинтересованно, со стороны.

Вот, кажется, точное определение различия бодрствования и сна: во мне много плоскостей мыслей и чувств, даже взаимно исключающих друг друга. Одна или несколько преобладают сейчас — это доминанта моего сознания сейчас, определяющая мое самосознание. При бодрствовании присутствуют и остальные плоскости: или как обертоны, или как отрицаемые сейчас, неприятные мне, постыдные, ненавистные, чужие мне, но, может, и желаемые, к которым я стремлюсь, бесконечно заинтересованный ими. Даже чужие мне сейчас, всё равно ненавистные мне или любимые, они присутствуют во мне как отсутствующие, они мои как не мои. Это относится и к моим воспоминаниям, самым отдаленным, уже чуждым мне, и всё же они мои, хотя и не мои, — сейчас это не я и всё же я: чужое и уже не мое — всё же мое. Это и значит: за каждое праздное слово ответите на Страшном суде. Во сне же то, что сейчас не мое, — только не мое. Поэтому нет полноты времен. Это не святость вестников, ничего не запоминающих, живущих сейчас. Им не надо запоминать, потому что в их сейчас живет всё, что было, есть и будет, то есть полнота времен. Во сне же я бабочка-однодневка. Я не помню не потому, что мне не надо запоминать, чтобы реально иметь, но забываю — это грех. Правда, в снах бывает и другое: углубление в одну плоскость, углубленное понимание доминирующей плоскости — и от этого вещие сны и углубленное понимание дневной ситуации.

Две недели тому назад после неприятной ситуации и агрессии жизни мне снилась мама. Она поцеловала меня, и я нашел у нее защиту от агрессии жизни. Проснувшись, я понял соблазн двух сублимаций, перед этим (перед засыпанием) я нашел защиту у Бога. Сегодня совсем другой сон: мама снова здорова, я спокоен и почувствовал, что мне не хватает чего-то. Чего? Страдания. Но ведь если бы жало в плоть снова стало лестницей Иакова, кончилось бы только определенное страдание, но тяжесть и боль бытия всё равно осталась бы. И если бы и все мертвые ожили — и тогда то, что было и есть, не прошло бы, только сверхъестественное воскресение дало бы полную радость. Во сне была какая-то глупая ситуация: смерть не побеждена, вместо этого какое-то глупое, как у Фёдорова, естественно-химическое воскрешение, обнаружившее всю бессмысленность естественного, природного. Какая-то одна доминирующая плоскость сознания стала автономной, тогда бессмысленной, так как смысл ее именно в противоречивом единстве несовместных плоскостей, в тожестве нетожественного. Во мне множество плоскостей мыслей и чувств, они несовместны, но смысл каждой из них именно в противоречивом реальном единстве, даже тожестве, всех. То, что я раз писал: когда гаснет звезда бессмыслицы (в искушении), остается одна плоскость и она становится бессмысленной. Так было и в этом сне. Но это не общее правило для снов.

Сегодня во сне не было ни возвращения в прошлое, ни прихода с того света, как во сне 3 года тому назад.

23 июля. Почти год я комментировал с М. [Мейлахом] моих «Вестников». Я перечел примечания, записанные М., и, хотя большей частью записано верно, всё же я недоволен ими. Автор вообще не может комментировать свои вещи. Наиболее слабые у Фихте — «Назначение человека» и «Ясное, как солнце…». В философии есть некоторые вечные иероглифы, мировые константы: существующее и несуществующее, некоторое волнение и некоторое спокойствие: энтелехия, переход от потенции к акту у Аристотеля, quatenus Спинозы,