Мозг обычного убийцы. Как хорошие люди становятся монстрами - Даниэль Загури

– недостаток любви в детстве;

– неспособность осмысливать происходящее;

– трудности в переживании и выражении эмоций;

– частое проявление застенчивости и заторможенности;

– дефицит материнской нежности;

– неумение распознавать и разрешать внутренние конфликты.

Они склонны, как выразился муж Вероники Куржо, «заметать пыль под ковер». Семьи, в которых они выросли, не отличались общительностью, и эта черта передалась их парам. Хотя они не находятся в постоянной депрессии, их нельзя назвать жизнерадостными. Их личность нельзя назвать здоровой и процветающей – они скрытны и не склонны к самоанализу. Общение с другими людьми нарушено так же, как и внутренний диалог с собой.

Эти женщины добровольно выбирают пассивный стиль поведения, не способны проявлять агрессию и предпочитают оставаться в стороне. Они могут быть хорошими коллегами или доброжелательными соседками. Часто их отношение к отцу отмечено воображаемым страхом. Тот, чьей реакции они больше всего опасались, часто оказывается заботливым отцом, чувствующим вину за то, что не понял свою дочь. Эмоциональный обмен с матерью, как правило, был бедным, и связь между ребенком, которым они были для своей матери, и тем, которого они будут носить в утробе, нарушена. Беременность дочери не приводит к сближению с матерью.

Такой подход к описанию часто является единственно возможным, поскольку эти женщины не способны описывать свою психическую жизнь, в которой преобладает пустота мысли, превосходящая любую интеллектуальную недостаточность. Это основная мысль, проходящая через всю книгу. Эти женщины не являются больными, они обычные, хотя их нельзя назвать нормальными.

3. Преступления ущемленного нарциссизма

Рассмотрим шокирующие случаи, когда молодого человека убивают за мелкую провинность: «перепутанный» телефон, отказ дать сигарету или косой взгляд. Стаи подростков разрушают все на своем пути по причинам, кажущимся абсурдными. Возникает закономерный вопрос: как объяснить такое несоответствие между тяжестью преступления и личностью преступника?

Эти молодые люди внешне кажутся обычными, но их психологическое состояние вызывает тревогу. При нормальном уровне интеллекта их мышление демонстрирует поразительную бедность. Они не просто не любят размышлять – они активно избегают мыслительной деятельности, воспринимая ее как угрозу.

На первый взгляд эти подростки напоминают неуравновешенных психопатов. Их объединяет схожее преобладание действия над мыслью. Однако, в отличие от классических психопатов, их расстройство возникает не столько из-за личностных особенностей, сколько из-за травматичного опыта: переездов, частой смены семей, отсутствия чувства внутренней целостности.

Их жизнь протекает словно в вакууме, где прошлое, настоящее и будущее не связаны между собой. Они живут исключительно моментом, избегая как воспоминаний, так и планирования будущего. Характерны импульсивность, нетерпимость к неудачам, периодические тревожно-депрессивные состояния. Часто их жизнь проходит между тюрьмой и больницей. Они особенно склонны к употреблению алкоголя, демонстрируют слабое нравственное сознание и недостаток эмпатии.

Их жизненный путь – это череда вызовов, правонарушений и импульсивных действий. Но что стоит за этим поведением? Ответ кроется в неспособности справляться с внутренним напряжением через мышление. Любое травмирующее воспоминание, любое психическое напряжение становится для них непереносимым. Это не обычная тревога с ее образами и предчувствиями – это чистое, необработанное возбуждение, которое требует немедленной разрядки через действие.

Эти молодые люди не являются классическими психопатами, хотя и напоминают их своим поведением. Их отличает особое отношение к мыслительной деятельности – фактически ненависть к процессу мышления. Любое горе, потеря или недостаток воспринимаются как угроза их всемогуществу, что может вызвать чувство стыда и нарциссической уязвимости.

Когда они говорят: «Мне стыдно» или «Не могу выбросить это из головы», они оказываются за пределами вербального выражения. Их эмоции настолько бесформенны, что не поддаются никакому уточнению. В такой ситуации психика не находит выхода, кроме как через ненависть «в сыром виде» – это символическое обозначение смутного дискомфорта без конструктивного разрешения. В итоге, не находя иного способа справиться с напряжением, субъект направляет свою агрессию вовне.

Не пытайтесь добиться от него большего – это вызывает у него внутреннее отторжение. Его мышление замыкается, и он останавливается на достигнутом. Любая попытка углубить диалог воспринимается как вторжение в личное пространство. Его душа словно прячется от внешнего мира, становясь пассивной мишенью, которую можно защитить только через действие. Уже через несколько минут разговора он начинает проявлять раздражение и нетерпеливо интересуется, когда все закончится.

Характерные подростковые выражения, которые мы слышим повсеместно, отражают доминирование действия над мыслью. Они подчеркивают замкнутость мышления и превозносят волю к власти как единственный способ выживания в жестоком мире, где существует только две роли: победитель или побежденный. Этот язык не только транслирует страх, но и раскрывает особую систему ценностей: культ человека действия, способного восстановить порядок через насилие, и презрение к тем, кто предпочитает размышлять. В этой системе каждый делит людей на «крутых» и «лузеров».

Таким образом себя выражают многие, но, к счастью, тех, кто доходит до того, чтобы все разгромить или убить из-за «перепутанных шапок», куда меньше. Тем не менее достаточно, чтобы можно было всерьез задаться вопросом о возрождении архаичного кодекса чести, который узаконивает насилие без какой-либо другой формы судебного разбирательства: «Он со мной не так говорил…», «Он на меня плохо посмотрел…», «Он не проявил ко мне уважения…», «Он верит чему не надо», «Он не знает, кто я». Он никогда не слышал о Сиде[14], но у него замашки, достойные Дона Диего: «Ты хорошо знаешь, кто я такой? При одном только звуке моего имени любой, кроме тебя, мог бы трепетать от ужаса!» Часто не требуется большего, чтобы обосновать то, что я предложил назвать «преступлениями на почве ущемленного нарциссизма». Когда мы удивляемся несоразмерности их реакции, они повторяют, что к ним проявили неуважение, и добавляют, как будто это само собой разумеется, словно нет другого возможного ответа на нанесенное им оскорбление: «Это нормально, месье!» Даже оглядываясь назад, они не видят, как бы они могли отреагировать иначе. С честью не шутят. Дело в том, что не существует минимальной травмы или пустячной причины для всемогущества, царственного по своей сути, для нарциссизма во всем своем величии. Это личности, лишенные каких-либо патологических особенностей, но обладающие обостренной восприимчивостью. В их случае термины «обычный» и «обыденный» так настоятельно необходимы, потому что они подчеркивают несоответствие между тяжестью проступков и отсутствием серьезных отклонений помимо откровенной бедности мышления. Разумеется, это немаловажно, но в большей степени отражает культурный факт, распространенное поведение, чем четко индивидуализируемый недостаток. Это намного ниже кодекса Хаммурапи или принципа талиона[15]: первый приговаривал хирурга, повредившего глаз, к аналогичному увечью. Во втором случае фигурирует око за око и зуб за зуб. Слишком часто забывают, что это пропорциональное распределение способствовало прогрессу, запрещая осуществлять подавляющее всемогущество: