Мозг обычного убийцы. Как хорошие люди становятся монстрами - Даниэль Загури

могло их нейтрализовать. «Ад – это другие». Или, скорее, ад – вот он. Женщина, находящаяся в процессе развода, скажет, начитавшись «великих специалистов», что в течение тридцати лет она была жертвой самовлюбленного извращенца, который соблазнил ее, манипулируя ею, чтобы прочнее держать ее под своей властью. Она прошла тест в женском журнале. У ее мужа обнаружились все признаки этого. Он самовлюбленный извращенец. От их истории любви ничего не осталось. Она не может сказать себе, что у них была взаимная любовь, прежде чем они отдалились друг от друга. Ее эксплуатировали целиком и полностью, а хорошие времена были всего лишь приманкой, чтобы заставить ее сильнее страдать. К великому счастью, считает она, личный психотерапевт помогает ей вырваться из этой власти, «перестроить» себя в соответствии с необходимым стандартом, при этом ей никогда не приходится самой задумываться о своих чувствах, конфликтах и о собственной роли в провале отношений. Она непримиримо видит себя в качестве жертвы и поддерживает в этом положении, избавляя от всякой психической работы. Мягко говоря, это противоположно подлинному психотерапевтическому процессу. Насколько проще думать, что ты здесь ни при чем и просто стала жертвой самовлюбленного извращенца!

Давайте забудем о моде. Власть, о которой здесь идет речь, совершенно иного рода. К счастью, она встречается реже. Она оставляет объективные следы с точки зрения изнасилований, инцеста, финансового расхищения или десятилетий, потерянных за закрытыми дверями секты. Принято считать, что жертвы гуру – это, как правило, несчастные создания, глуповатые, склонные к депрессии, желанная добыча для эксплуататора. Иногда это правда, но опыт показывает, что далеко не всегда. Ярким примером служит случай с отшельниками Монфланкена, которым я собираюсь проиллюстрировать свое повествование.

Эта глава отличается от других: она посвящена обычным жертвам варварства, а не их обидчикам. В самом деле, опыт жертв бесконечно более информативен, чем опыт преступников. Последние преуменьшают, отрицают, заявляют, что являются участниками заговора, изображают себя настоящими жертвами дела, буквально топят собеседника в якобы логичной мешанине уклончивых ответов, спорят, рассуждают, врут, обходят препятствия, опровергают самое очевидное. Короче говоря, можно проводить с ними долгие часы, при этом не продвинувшись ни на шаг. Конечно, мы сможем выявить основные черты их личности, чаще всего исключая сформировавшийся психоз, но об истинном их отношении к недавним жертвам останется лишь догадываться. Источником того, что мы о них узнаем, будут не они сами.

А вот пострадавшие от них мужчины и женщины используют пространство экспертизы, чтобы подвести итоги, попытаться восстановить некоторые ориентиры после пережитого негативного опыта, который размолол их, выбил из колеи, заставил бросить жену и детей, отречься от своих ценностей, рассориться с друзьями, уйти с работы… Им тоже в первую очередь нужно знать, как они смогли позволить так себя одурачить, разрушить, оскорбить, унизить, поработить. Они от всего сердца хотят это понять, снова оказаться в шкуре того, кем они были, чтобы лучше освободиться от этого. Это болезненный, но неизбежный путь, спасительный, восстанавливающий. Они хотят иметь возможность ответить тому обидному, презрительному внутреннему голоску, который говорит им, что они сами напрашивались на все это, позволили, чтобы такое с ними произошло, вели себя как идиоты. Вернувшись на твердую почву свободы, некоторые написали воспоминания[17].

Часто они приезжают издалека. Они как раз вовремя. По своему опыту я знаю, что необходимо запланировать очень длительные сеансы. Из подробного рассказа каждого и из того, что встречается и в рассказах других жертв, мы узнаем бесконечно больше о гуру – мошеннике, насильнике, психологе, употребившем свои знания во зло, – чем из допроса последнего.

Я никогда не был специалистом по таким явлениям, как секта. Но у меня была возможность просмотреть в рамках экспертизы по уголовным делам жертв секты, жертв жестокого обращения со стороны психотерапевтов-преступников, поэтому судебный следователь из Бордо поручил мне провести обследование десяти членов семьи Ведрин – предполагаемых жертв мошенника. Для меня это был ошеломляющий опыт.

Я буду упоминать лишь о том, что было публично сказано на суде. Разумеется, положение эксперта запрещает мне высказывать здесь какие-либо оценочные суждения, а также выражать свое мнение по поводу судебного процесса. Я сосредоточу все свое внимание на внутренней механике власти секты.

Часто, приехав издалека, иногда из-за границы, каждый из членов семьи по-своему выражал свою потребность быть понятым, но также и понять самому после почти десяти лет ужасного опыта погружения в преисподнюю. Помимо того что я являюсь психиатром, я, как любой человек, прежде всего обыватель, который смотрит телевизор, слушает радио и читает газеты. Поэтому, естественно, у меня были свои предубеждения; я представлял себе вырождающееся старое дворянское семейство, цепляющееся за грандиозные мифы о былой славе, обведенное вокруг пальца проходимцем. Я считал этих людей наивными и не слишком сообразительными. Кстати, так бывает почти каждый раз, когда имеешь дело со средствами массовой информации.

То, что я увидел, не имеет ничего общего с тем, что я ожидал, читая периодические печатные издания. Итак, к своему удивлению, я встретил два поколения мужчин и женщин, привязанных друг к другу независимо от обид и травм, которые случаются в любой семье. Именно конец испытания разделил их, дав им возможность конфликтовать, злиться друг на друга. Я наблюдал разнообразие индивидуальностей среди братьев и сестер родителей, а также среди детей, двоюродных братьев и сестер тех и других, обладающих сильным общим чувством принадлежности к семье. Но я не обнаружил никаких психических недугов, никаких серьезных расстройств. Что же касается неверия – вашего и того, что я раньше испытывал, которое заставляет думать, что с нами-то такого точно не могло бы произойти, следует быть скромным и оставить место для сомнений. Попал бы я в такую ловушку? Об этом я ничего не знаю. Но что мне теперь точно известно после этой семейной экспертизы: мы должны отказаться от упрощенных объяснений, игнорирующих природу психологических отношений, которые устанавливаются между людьми. Давайте не будем самонадеянными. Объединение вокруг семейного мифа поднимает вопрос о семейном переносе. Но, прежде чем мы дадим определение того, что такое семейный перенос, следует задуматься о переносе как таковом – явлении, которое сам Фрейд, изобретатель психоанализа, назвал странным.

Когда меня спрашивают – порой с недоверием, – как возможно, что обычный мужчина или обычная женщина могут подвергнуться такому жестокому обращению со стороны мошенника, я почти всегда отвечаю одно и то же. Представьте себе, что терапевт, к которому вы обращаетесь в момент сомнений, кризиса, бедствия, использует всю вашу надежду и всю свою профессиональную проницательность не для того, чтобы помочь вам преодолеть недомогание, не как инструментарий целителя, а, наоборот,