Евреи-партизаны СССР во время Второй мировой войны - Джек Нусан Портер

Иван так доверял Татеху, что дал ему боеприпасы. Иван также сказал ему, что еще один еврей, Авраам Лерер, тоже прячется где-то в заброшенном доме в лесу. Татех отправился на поиски своего друга Лерера. Они обнялись и заплакали. «Теперь мы должны найти остальных и боевой отряд. Мы не можем больше оставаться здесь». Некоторые украинские друзья помогли им найти Крука [Николай Конищук, лидер боевой группы Крука] и других из городов Грива и Лишневка.

Кто был в этой группе из тех, кто еще жив или кого я знаю?

В этой группе были Аврухи, Цвейбели, Вова [Цви] Верба, Вольперы, Бланштейны, Абба Клурман, Саша [Чарли] Заруцкий, Зайчики и другие.

Значит, большинство людей, которые сбежали и присоединились к партизанам, выжили? Разве в этом нет урока?

Да, если бы бежать пытались больше людей, они были бы живы сегодня. Было гораздо больше шансов выжить, сражаясь вместе с партизанами. Но люди боялись; некоторые не хотели уходить в леса [это была тяжелая жизнь]; многие не хотели оставлять свои семьи. Лучше было остаться вместе в гетто.

А как насчет раввинов? Какова была их роль?

Боюсь, что раввины не очень-то помогали. Некоторые говорили, что такова воля Божья, большинство качали головой и ничего не делали, но некоторые предупреждали нас, чтобы мы уходили и боролись. Один из них, ребе Татеха, сказал: «Идн, бегите в Россию», но мало кто из нас послушался.

Есть ли еще что-то, что ты мне не рассказала?

Да, есть из того, что я хорошо помню. В среду, когда немцы окружили штетл, Сенька Меламедик, отец Джека Меламедика, пытался перемахнуть через забор и убежать. В эту минуту украинский полицай застрелил его на месте. Сеньке было 35 лет, а Джеку – всего десять. Чунек Вольпер видел это.

У моей сестры Эльки, 36 лет, был сын, хороший мальчик по имени Чуна. Он шел на работу на паркетную фабрику. Он увидел украинского полицая, испугался и побежал, а полицай его застрелил. Ему было всего 17 лет. Это было в среду, 20 сентября 1942 года, за несколько дней до второй акции.

Муж Эльки, Мордехай Вул, это еще один пример. Они жили в украинском селе Новая Руда. Однажды пришли полицейские и сказали ему: «Ты коммунист, мы должны тебя забрать». Они привязали его к телеге и протащили по земле полмили. Он умер. Элька и ее четверо детей убежали в лес. У ее маленького сына Шломо Вула от шока заболел живот, и врачам пришлось приехать и поставить ему пиявки.

Голова Новой Руды, хороший человек, украинец, по нашей просьбе привез ее и ее детей в Маневичи. Это была большая ошибка. Она должна была остаться в лесу и прятаться. Возможно, сегодня она была бы жива.

Теперь, мама, перейдем к твоей истории…

В среду, 20 сентября 1942 года, немцы сделали строгое гетто, а в пятницу днем они ходили из дома в дом, кричали, чтобы мы выходили и шли к дороге, нас было около 300–400 человек, и мы видели, что это конец. Все начали плакать и молиться «Шма Исраэль» (молитва на иврите: «Услышь, Израиль»).

Они перевели нас через железную дорогу, загнали на улицу и распихали по домам на этой улице. Мы не знали, что делать. Со мной были мои сестры Элька и Ривке и две мои маленькие дочери, Хая Удель и Пешель.

Я заметила, что у одной женщины в толпе было снотворное, и я видела, как она дала его своему ребенку, чтобы убежать (чтобы ребенок не плакал). Был вечер, и побег был еще возможен. Но мне она таблетку не дала. Это не помогло. Ребенок все равно проснулся.

Я сказала людям: давайте разведем костер, сожжем гетто и убежим, но они меня не слушали. Мы встали на колени.

Я сказала людям: давайте разведем костер, сожжем гетто и убежим; но они меня не послушали. Мы знали, что нас убьют на следующий день, в субботу. И все равно они мне не поверили.

Тогда я сказала своей сестре Ривке, что иду к Вельвелю Бронштейну и Пешель Либрант-Бронштейн, к ним домой. [См. воспоминания Пешель в этой книге.] Я вышла на улицу, но мне было страшно. Я не стала возвращаться в дом. Вместо этого я вспомнила, что сказала мне полька, и пошла в сарай. Всю ночь в пятницу и весь день в субботу я просидела в углу, в сарае, возле сена. Я даже не накрылась, просто сидела в углу одна.

И с какой целью ты это делала?

Я не знаю. Я не знала, что делать. Но рано утром в воскресенье я увидела, что Пешель тоже прячется, и сказала: «Это Файге. Покажите мне, где вы находитесь». И они показали мне, и я забралась на чердак в доме возле сарая, а там были Пешель, Вельвель и четверо их детей. Светало, и украинская полиция искала нас. Я их видела, но они меня не видели. Я сказала, что нам лучше бежать, иначе они вернутся и найдут нас. Так что все мы проползли на четвереньках, наверное, два квартала, перешли железнодорожное полотно и попали в лес. Мы сидели и отдыхали, а потом пошли к леснику Словику. Словик помог нам спрятаться так же, как он помог Татеху. Шел дождь. У нас не было ни еды, ни хорошего укрытия, и повсюду были вши. Это было ужасно.

Через пару дней пришли три мальчика [Вова Верба и еще двое] из группы Крука и сказали, что мой муж еще жив. Я умоляла их отвести меня к нему. Но это было нелегко. По дороге полицаи начали стрелять в нас, но в конце концов мы наткнулись на группу из 25 молодых людей, вооруженных только одной короткой винтовкой. Они приютили нас. У них даже была еда. Я весила, наверное, 75–80 фунтов. У группы не было названия. Это было за городом Лишневка.

Через несколько дней пришел Татех с Круком, Давидом Блауштейном и еще несколькими людьми. И он нашел меня. Чувство было ошеломляющим. Мы обнялись и заплакали. Но я чувствовала себя так, словно упала в могилу. Мне было так стыдно, что я жива.

Ты чувствовала себя виноватой за то, что оставила двух своих дочерей?

Да, очень виноватой. Даже Татех чувствовал себя виноватым, что оставил меня, своих детей, мать и отца; и я чувствовала вину за то, что оставила свою семью.

Но почему ты оставила