Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

принимает их. Мне кажется, это неверно. Собеседование с птицами-помыслами — уже падение, и, может, большее, чем непосредственное принятие их; собеседование с ними — уже увязание в грехе. И тогда я чувствую свою полную невозможность победить их, полное свое бессилие, и чем больше сопротивляюсь им, тем больше увязаю в них. Тогда я вижу: во-первых, полную невозможность устоять перед соблазном, хотя бы этот соблазн был только пустой и пошлой мыслью; и во-вторых, даже если и сам прилог — уже грех, то есть грех, что он возник у меня, что над моей головой летают птицы-помыслы, а я не сказал им: отойди от меня, сатана, ибо ты мне соблазн, — даже и тогда я непосредственно вижу, что они не от меня, не я их вызвал, виновник их — дьявол. Потому что сам прилог не естественен: то, что у животных не грешно, иногда же, как наивное, и умилительно, у человека часто бывает отвратительным и греховным. Само естественное в грехе стало моим врагом. Но затем уже потенцированный грех: сама противоестественность для меня естественного, противодействие естественному вместо того, чтобы стать для меня святым, стало соблазном, это уже потенцированный грех: не только сам грешный помысл, но мысль о нем, мысль о мысли стала грехом — ядром греха. Здесь я перехожу уже к абсолютно субъективному основанию греха. Если прилог, то есть греховную мысль, пришедшую не от меня, еще можно считать adiaphora — в чем я сомневаюсь, — то в мысли о греховной мысли я уже увязаю в грехе, она разъедает мою личность, моего сокровенного сердца человека. Это скрыто от людей, никто не видит, только Бог. Скрыто и от пассивно, и от активно невидящего и открывается только в глубине видения своего невидения: в глубочайшем отвращении к себе и в унынии — тогда уже дважды потенцированный грех. Это уже мой, абсолютно мой, глубочайший личный мой грех. И в то же время я абсолютно беспомощен, ничего не могу сделать, опутан и связан дьяволом и своим грехом, дьявол опутал меня моим грехом. Это не отменяет абсолютного основания греха: causa finalis всего — Бог, возложивший на меня непосильное мне бремя. Что мне остается? В страхе и трепете, в тоске и смятении, в полном сокрушении духа завопить. Но и этого не могу, пока скованный дьяволом пытаюсь сопротивляться ему. Только поняв всю безнадежность сопротивления дьяволу, только дойдя до полного, совершенного смирения, завоплю: Эли, Эли, лама савахфани. Тогда Бог освободит меня.

Когда наступает уныние, полное, беспросветное уныние, когда чувствуешь себя окруженным всеми бесами, закрывающими от меня и меня самого и Бога, когда приходит ощущение полного рабства, полного подчинения какой-то непонятной, отвратительной, бессмысленной, демонической силе, какому-то неизвестному, анонимному бесу, опустошающему и ум, и чувства, и волю, и сердце, помогает не свобода выбора, не Еntscheidung, а только молитва. Но если анонимный бес, легион бесов подавляют меня так, что я уже не могу ни молиться, ни вопить, — что делать? Исаак Сирианин говорит: завернись с головой в свою мантию и ляг спать. Нил Сорский: помолись на самый соблазн. Если же и это не помогает, то смириться полностью: когда уже никому и ничему не сопротивляешься, чувствуешь себя безвольной игрушкой в руках дьявола, теряешь всякую человеческую надежду, тогда приходит Бог.

Христос позвал Петра, и Пётр пошел по воде. Но усумнился и стал тонуть. Тогда Христос сказал: маловерный, зачем ты усумнился, — и протянул ему руку. И меня позвал Христос, и я шел по воде, но усумнился и стал тонуть.

Исаак Сирианин и Лютер, оба говорят, что мысль, которую и вымолвить страшно, приходит только к немногим, избранным. И я подумал: а также и к полностью отвергнутым. Я уже потерял всякую человеческую надежду. И пришел Бог, Христос протянул мне руку.

20 сентября. Месяц мучил меня дьявол пошлой впечатлительности. Наконец Бог освободил меня от нее, но я усумнился, и бес шепнул мне подлую мысль, а через нее проникли и другие бесы. Я уже окончательно потерял всякую надежду: я перестал сопротивляться бесам — всё равно это бесполезно. Тогда пришел Бог.

Когда птицы-помыслы летают над моей головой, не в моих силах не дать им сесть мне на голову и вить там гнезда. Чем больше я противлюсь им, тем ближе они ко мне, пока не сядут мне на голову и не станут вить свои гнезда. Если я не смог удалить их сразу молитвой или воплем, то уже никак невозможно удалить; только полностью смирившись, даже перед бесами, только в полном сокрушении сердца и смирении духа, когда наступает полная, беспросветная безнадежность, тогда Ты приходишь и удаляешь их. Господи, не оставь меня, убери от меня не мои мысли, не дай усумниться, умножь во мне веру, утверди меня в вере.

Почему я тогда усумнился? Что значит это сомнение, даже не сомнение, а мелькнувшая не от меня подлая мысль — ведь снова было хождение-молитва? Я возьму другой пример: я сознаю свою вину и вину без вины. Вина без вины выводит меня из моего естественного, имманентного состояния. Вина без вины — трансцендентальное a priori греха. И здесь возникает или может возникнуть соблазн — соблазн подлой мысли: что такое грех — только ли мое субъективное или абсолютное? Если только субъективное, то Бога нет и я виноват только перед самим собою. Тогда Юнг прав: Бог — только благоустроенность моего подсознательного, в грехе же я распускаюсь, теряю себя во внешнем, выхожу во внешнее из некоторой внутренней целесообразной, центростремительной нормы моей жизни, только моей. Это и есть подлая мысль: моя жизнь — только моя. — Не моя она, она принадлежит Богу.

На языке «Критерия»: сдвиг в апории — вверх или вниз? Если вниз, то сдвиг остается в самой апории, нет сдвига апории, тогда и в апории сдвиг мнимый. Если вверх, то помимо сдвига в апории есть еще сдвиг самой апории. Подлая мысль — подлый вопрос: а правда ли, что сдвиг в апории — вверх, правда ли, что есть еще сдвиг апории? И ответ только один: отойди от меня, сатана, ибо ты мне соблазн. Если же сразу не отвечу, то только одно спасает: только смирение, даже перед бесом, смирение в полном сокрушении духа и безнадежности. Тогда Бог уберет подлую мысль.

21 сентября. Год тому назад, когда прекратились мои хождения-молитвы и я думал: за что? — я написал:

а. Я успокоился в моих хождениях-молитвах: я полюбил их.

б. Я не успокоился в моих хождениях-молитвах:

я не