Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Я виноват перед кем-нибудь и стыжусь себя перед кем-нибудь, кто для меня авторитет, то есть свят. Первая ступень: для меня может быть свят какой-либо человек, но еще больше память о нем. И здесь тоже две ступени: если он жив, то стыд перед ним может тоже стать нарушением второй заповеди. Если же его уже нет на земле, то чувство вины перед ним, стыд за себя перед ним, уже не существующим здесь на земле, и святость памяти о нем переходит уже в ощущение абсолютной святости: Бог — Бог живых, а не мертвых, для Бога все живы, сказал Христос. Тогда я виноват и стыжусь перед Богом. Но эта святость памяти будет ощущением абсолютной святости как непосредственная, а как теоретизирование может стать грехом и подлой мыслью (культ предков, Фрейд о святости и авторитете). Но и до теоретизирования могут возникнуть два соблазна — два греха, но, кажется, не смертных, если нет теоретизирования, то есть рефлексии:

1. Если я сильнее чувствую вину перед памятью человека, чем перед Богом.

2. Если я, чувствуя свое осквернение грехом, каюсь мысленно перед человеком, перед его памятью, а не перед Богом. Как будто бы я думаю: я грешник окаянный и уже недостоин даже обращаться к Богу, к Христу, просить Его о прощении, какой-то человек в живой памяти о нем, может, даже живой в памяти о нем, он поймет и простит, а не Бог. Здесь два момента:

а. Ощущение смрада греха, своей окаянности и жестоковыйности — Verstocktheit [нем.].

б. Грех Иуды: уныние и маловерие — я еще не верю в бесконечную любовь Бога, в силу жертвы Христа.

Два последовательных логических вырождения гениальной ошибки Канта — автономной этики:

1. Этика личная становится социальной — Коген. Полностью осуществил, кажется, марксист Штаммлер — обоснование социализма этикой категорического императива. Но тогда: относись к обществу, а не к каждому человеку как к самоцели. В пределе же оправдание авторитарного режима — фашизма, государства Кампанеллы, Т. Мора, Платона и др. Христос же говорит: на что человеку целый мир, если он повредит своей душе.

2. Наиболее абстрактный и возвышенный, а потому и наиболее греховный, нравственный эгоизм, даже эгоцентризм, в обожествлении категорического императива — нравственный солипсизм. Но тогда постулат практического разума не Бог, а я сам, гипостазирующий себя под видом чистой воли. Тогда любовь к ближнему становится только легальностью, так как подчиняется авторитету моего категорического императива, то есть меня самого. Эта наиболее возвышенная, идеальная любовь к себе самому, то есть к своему чистому трансцендентальному «я», к своему трансцендентальному ничто, переходит в идеальное фарисейство: поступай так, чтобы другие люди, а в наиболее идеализированной форме — я сам считал себя хорошим, нравился себе самому. Это фарисейство называют чувством собственного достоинства, самоуважением.

Если Бога нет, то у меня нет никаких нравственных обязанностей ни к другим, ни к себе самому, остается только одно: удовлетворение своих прихотей или, что еще хуже, возвышенный, идеализированный эгоизм — если себя самого сделаю для себя Богом. И если есть Бог, тоже нет обязанностей. Есть только повеленное мне Богом. Это не обязанность и не закон. Закон, обязанности — безличное и принадлежит к сфере заслуг — наград. Повеленное мне основано на любви и вере в Того и к Тому, Кто повелел. Тогда раб уже не раб. Если я занял последнее место, хозяин пира подходит ко мне и называет меня уже другом: друг, пересядь повыше, там твое место (Лк. 14:10). Христос к ученикам Своим: Я уже не называю вас рабами, но друзьями.

В автономной этике я сам себя делаю своим господином. Но всё равно остаюсь рабом: рабом своего закона, рабом своего категорического императива, рабом своего трансцендентального ничто.

16 октября. Я всё время пытаюсь собрать «Явь», но не могу ни выбрать, ни объединить — какое-то apeiron, беспредельное. Я мог бы выбрать отдельные интересные мысли, последовательности мыслей, чаще незавершенные, но это сейчас мне не нужно. Что нужно? Найти себя. А за собою — Тебя.

Беспредельность — беспредельное множество. И это же — беспредельная пустота.

Вот что мне надо, что я хочу фиксировать в «Яви»: как я пришел к «великой скорби, которой не было от начала мира и не будет», как сон стал явью. Если бы мне удалась эта фиксация, то, может быть, моя беспредельная пустота заполнилась бы. Логос заполнит: Слово, ставшее плотью. С этим связаны мои сны и забывание снов, и я бодрствовал бы и днем и ночью: жил бы всё время сейчас, в котором исполнилась полнота времен.

Я выпадаю, всё время выпадаю в пустоту, в беспредельную пустоту.

17 октября. Слово, ставшее плотью, отказалось от принадлежащей Ему по природе вины-causa и приняло свойственную нам вину-culpa. — Кеносис. Вина-culpa свойственна нам от рождения и всё же не принадлежит нам по природе, как твари; тварь невинна и, как невинная, не несет вины: ни causa, ни culpa. Но Бог пожелал передать мне Свою бесконечную ответственность и свободу. Тогда несоответствие моей невинности возложенной на меня ответственности и свободе стало моей виной-culpa. Грех и вина-culpa — трансцендентальная, forensis. Через принятие вины-culpa я получаю лицо, личность. Христос — истинный Бог, но и истинный Человек, то есть человеческое лицо, личность. Как Бог, Он всегда лицо, но стал истинным Человеком, то есть лицом, и как человек, приняв на Себя всю вину без вины — culpa. Поэтому и я — лицо, то есть личность, только в вере в Христа, в Христе.

Мое экзистенциальное противоречие в том, что, как тварь, я не виновник своего существования и в то же время Бог возложил на меня ответственность за мое существование. Я не в силах принять ее, но Бог уже возложил на меня Свою ответственность и требует, чтобы я совершил невозможное для меня. Христос, отказавшись от вины-causa и целиком актуально приняв на Себя всю вину-culpa, обнаружил всю глубину греха, то есть всю страшность жизни, противоречивость и страшность моего существования. Полная реализация принятия вины — culpa, вины за весь мир, — завершилась на кресте: Боже, Ты Мой Боже, что Ты Меня покинул. Это и есть смертельная скорбь и кровавый пот в Гефсимании, а не боязнь физических мук и смерти, ведь Христос знал, что Он воскреснет и сядет одесную Отца. Это может быть только один миг полного отвержения, оставления Богом, один бесконечный и бесконечно страшный миг, и всё же только один