Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Когда на днях снова было хождение-молитва, я как-то понял эту антиномию, вернее, почувствовал: я действительно любил их и действительно не любил: любил, когда не любил, и не любил, когда любил. В связи с Кьеркегором я раз записал: понять что-либо — это значит: целиком принять, сделать своим и как свое целиком отвергнуть. Таки хождение-молитва. И еще: радость-страдание, mysterium tremendum et fascinosum; не только tremendum, но и fascinosum, и не только fascinosum, но и tremendum. Как tremendum-fascinosum и как fascinosum-tremendum.

Но возможно, что слишком преобладало fascinans, другой элемент ослабел. Тогда я успокоился в этих хождениях-молитвах. Но тогда и обеспокоился, потому что успокоился. Временная последовательность здесь необязательна, могло быть и сразу: успокоился и сразу же обеспокоился, что успокоился, и сразу же успокоился, что обеспокоился, что успокоился… Но само это indefinitum, может быть, уже соблазн — подлая мысль.

27 сентября. Я читал, вернее, просматривал — читать невозможно — эпопею Белого «Я». Неприятно в ней (и по воспоминаниям) — соблазнительный душевный эксгибиционизм: как будто его внутренности снаружи, и эти внутренности — его душа. Психопатологические состояния — ложь и фальшь. Они могут напоминать или казаться высокими, духовными, чинарными, на самом деле это какое-то извращение установленного Богом порядка: снаружи тело, внутри душа. Поэтому духовное открывается в косвенной речи: откровение в сокровении, сокровение в откровении. В терминологии «Трактата Формула Бытия»: это и то. Всякое то, как только то, есть это; то — есть тожество этого и того. У Белого же претензия на исключительное то: быть в том, только в том. Поэтому он в этом, только в душевном, извращенном душевном. Пророчество переходит в кликушество. Возможно, это относится вообще к антропософии.

Затем: провинциализм его рассуждений о Канте и Риккерте. Русский провинциализм: подражание европейскому, но с некоторым опозданием. Неокантианство положительно или отрицательно (то есть в противодействии ему) было модным в России, когда на Западе интерес к нему спадал. Белый провинциален и в своем философствовании, и в своем эксгибиционизме. И всё же не юродивый. Юродивый не рассуждает о Риккерте и о каких-то модернистских чертежах своей Нелли. Вообще не рассуждает о Нелли. Юродивый не эксгибиционист и, несмотря на юродство, сохраняет некоторое установленное Богом соотношение между телом и душой, открывается в сокровении и скрывается в откровении.

Какое-то непонятное противоречие русской жизни и мысли: не русский, а еврей Гершензон напомнил о славянофильстве и миссии русского народа. А русский В. Соловьёв наполовину католик и западник. Западники съели славянофильство. Белинский — другой полюс Фаддея Булгарина. История русской критики за 150 лет: от Фаддея Булгарина до Фаддея Булгарина. Посередине что-то начиналось, но западники — некоммунистические и коммунистические — тщательно старались подавить.

29 сентября. История греческой философии — борьба apeiron с Logos’ом. Кажется, Анаксимандр сказал, что первородный грех — самоограничение беспредельного, и из-за этого все мы расплачиваемся страданием. Отношение между беспредельным и Логосом даже величайшие из греков — Гераклит, Парменид, Платон, Аристотель — не смогли разрешить по двум причинам: им не дано было знать творение из ничто и вочеловечение Бога, то есть Его добровольное самоограничение. Творение из ничто — всемогущество Божие. То есть им не дано было знать ни всемогущество Божье, ни Его добровольное самоограничение.

1. Греки не различали а) бесконечность Бога, б) беспредельность и беспредметность ничто. Поэтому у них не ничто, а первоначальный хаос или материя, ограничивающая и опредмечивающая Бога, и Бог— только Демиург, даже у Платона («Тимей»).

2. Не различали грех непроизвольного самоограничения бесконечного в человеке и святость добровольного самоограничения Бога.

Бесконечное ограничивается в самосознании твари, то есть в человеке. Божественное самосознание в Троице не ограничено, потому что в Боге возвращение самосознания в Себя адекватно, а в человеке самосознание объективируется, тогда уходит от себя, возникает indefinitum. Но indefinitum всегда дано потенциально, а не актуально, поэтому экзистенциально конечно. Это знал еще Спиноза, а в математике понял Брауэр: для человека в его творчестве нет актуальной бесконечности, он получает ее только как дар, даром даваемый, в Христе. Самосознание человека дано в потенциальном indefinitum, поэтому само по себе конечно, то есть ограничивает первоначальное apeiron, самосознание Бога — актуальное infinitum, поэтому не ограничивает Его. Но Он Сам ограничил Себя, став человеком, чтобы мы получили Его infinitum, то есть взял на Себя наш грех. Поэтому Христос действительно реально взял на Себя грех всего мира и проклятие (апостол Павел).

В невинности, например у животных, есть конечные желания, страдания, так как весь мир проклят за мой грех — Бытие 3, — и всё же apeiron в невинном не ограничен, так как только самосознание ограничивает его.

Всё это я подумал после чтения эпопеи Белого. Из Белого ничего не вышло потому, что он был слишком гениален, то есть стихийно гениален, не сумел ограничить свое apeiron. Но он, как и всякий человек, уже пал, значит, его apeiron уже ограничено первородным грехом. Тогда грех его потенцирован: помимо первородного греха, второй — попытка прорвать границы, наложенные самим грехом, но они наложены самим Богом, чтобы открылись глаза. Вместо того чтобы освободиться через Христа, он пытается освободиться своими силами, человеческой мудростью — антропософией; может быть, вернуться в первоначальное apeiron. В этом его вторичный грех и крушение.

Среда 11 октября. 52×4.

Вчера перед сном думал: что значит вообще стыд? перед кем я стыжусь? Шпет сказал: человек стыдится не своего тела — это еще глупый античный интеллектуализм Плотина, — а своей души. Предположим, я совершил какой-либо нехороший поступок или просто пришла на ум нехорошая мысль и я увяз в ней, не сказав сразу: отойди от меня, сатана, ты мне соблазн. Никто, кроме меня, не знает и не узнает об этой мысли. Почему мне стыдно? И перед кем? Мне стыдно и чувствую свою вину — в чем и перед кем? Если перед самим собою, то, мне кажется, здесь есть всё же некоторое несознаваемое лицемерие: а если бы я был перенесен в другое место, где меня никто не знает, и со старыми традициями, знакомыми и авторитетами было бы полностью навсегда покончено — было бы мне стыдно перед самим собою?

Кант разделяет этические обязанности: в отношении к другому и к себе самому. Я вообще не понимаю слова «этические», «обязанности» и совсем уж не понимаю обязанностей к себе самому. Не обязанности, а повеленное мне: возлюбить ближнего и возненавидеть себя. «Исполняя же повеленное вам, говорите: мы рабы, ничего не стоящие». Повеленное кем? Не мною. Поэтому вина перед самим собою — нарушение второй заповеди Моисея: себя самого я делаю своим кумиром под видом гипостазируемой чистой