Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

свободе (то есть мог стать свободным) (2). Этой свободой он злоупотребил (3), чтобы возвысить свою частную волю в противовес универсальной Божественной воле (4). — Снова всё наоборот. Верно, что человек был в Боге, но быть в Боге, то есть невинность, это именно и значит: не быть способным к свободе. «Быть в Боге» — невинность, то есть неспособность к свободе: ни к свободе выбора, ни к абсолютной свободе. Затем: что значит мог стать свободным, ведь само «мог» и есть свобода выбора, свобода выбора и есть возможность. Злоупотребление свободой вообще бессмысленно. Свобода выбора и есть возможность выбора и уже выбор, значит, я не злоупотребил своей свободой выбора, а свобода выбора уже и есть злоупотребление. Помимо непонятности перехода от возможности свободы к ее действительности, сама возможность свободы выбора и есть свобода выбора, так же как и свобода выбора есть только возможность свободы выбора (4). Чтобы так же, как и потому что, вводит в Бога временность. Несоответствие мне, сотворенному, значит конечному и невинному, бесконечного дара мне вневременно, вследствие этого несоответствие и стало для меня началом временности и времени. Но само это несоответствие вневременно, тогда и сама жизнь во времени вневременна, я вижу ее sub specie aeternitatis, так как sub specie Christi. Тогда и чтобы освобождается от времени: не совершенствование, а вневременное обращение, не субъективное, а импутируемое мне через Христа и ради Христа. Это определенное понимание всей моей жизни как жизни сейчас, то есть полнота времен в сейчас.

Я жду телефонного звонка, он может изменить мой обычный порядок дня. Но я ясно чувствую, что это ожидание и изменение обычного порядка дня, так же как и этот обычный порядок дня, — не реальность, реально сейчас, к которому примешивается и загрязняет его нереальное ожидание. Нереальное ожидание, связанное с ощущением временности, реально, как акт ожидания — акт греха. Здесь не имеет значения ожидаемое — оно может быть и самым праведным, самым святым, но само ожидание — акт греха: ожидая, я уже не живу сейчас; но и это — сейчас: ожидая сейчас, я уже не живу сейчас — именно сейчас не живу сейчас. Это грех.

Но есть другое ожидание, о котором говорит апостол Павел: я не почитаю себя достигшим, но стремлюсь, не достигну ли и я Христа, как Он достиг меня. Л. называл это тоской по абсолюту.

И еще: скорбь — терпение — опытность — надежда от Бога. Греховное ожидание нетерпеливо. Это же — опытность в терпении и надежда, неотделимая от веры и любви. Поэтому апостол Павел и говорит: вера, надежда и любовь.

Может так: ожидание временного, надежда на вечное. В ожидании всегда только вероятность ожидаемого, в надежде или полная уверенность, тогда в молчании говорю да, не сказав да, или полная безнадежность, тогда воплю и в вопле получаю. Поэтому можно сказать, что в вероятности ожидаемого праведны или истинны только предельные значения: 0 — полная радикальная безнадежность и 1 — полная, абсолютная уверенность надежды. Всё же промежуточные значения вероятности — ложь и грех ожидания.

30 мая. Когда в 1964 году я писал о бесперспективности настоящего, я, кажется, еще не понимал ее, я понимал ее психологически. Надо и бесперспективность освободить от психологизма. Что значит перспективность настоящего? Это перспектива на день, на месяц, на год, на 10 лет вперед, перспектива на временное. Тогда: бесперспективность настоящего — перспектива на вечное. Во всяком случае, некоторое приближение или, скорее, другая, может, не всегда явная сторона бесперспективности: во-первых, атональности жизни, во-вторых, Божественная серия атональной жизни. Бесперспективность настоящего — это смиренномудрое молчание, которым я говорю да, не сказав да; или вопль, которым я говорю нет, которое Бог обращает в Свое да. Бесперспективность настоящего — ноуменальное эсхатологическое сейчас. Имею ли я его? Нет, я заблудился, как овца потерянная. Да, в этих блужданиях, бесперспективных, безнадежных блужданиях, в самой бесперспективности и безнадежности, в скорби и безнадежном терпении я получаю опытность и надежду, мелькает перспектива на вечное: не на завтра, не на месяц, не на год вперед — на вечность. Когда нет никакой надежды на завтра, мелькает надежда на вечность. Когда я не жду завтрашнего дня, я жду вечности.

30 июня. И в грехе, и в праведности, и в чистом, целомудренном бесстыдстве, и в желании, и в страхе, и в пронзении души мечом — во всём человек только функция, вернее, акциденция непонятной, высшей ситуации, хотя и виноват за всё, и за то, что делает, и, может, еще больше за то, чего не делает, виноват в смысле culpa, оправдание же в принятии вины в смысле causa, то есть ответственности. Но и это не зависит от меня, и в моем грехе ответственность стала безответственностью, тогда виной без вины, самой большой виной, моей виной, виной моего греха.

В моей безответственности вместо серого покоя я дал Тамаре черное беспокойство, вина на мне. Вина за всё на мне, и culpa и causa. И в моей безответственности бесконечная ответственность за Т. Вина на мне, моя вина, mea culpa, mea magna culpa.

5 июля. Искупление вины в том, чтобы перестать быть акциденцией и стать субъектом ситуации, то есть личностью. Но лицо — дар от Бога. Тогда снова: Господом моим Иисусом Христом мир распят для меня и я для мира. Это распятие не общий закон, не безличный категорический императив, а личное повеление. Мне казалось, что вчера я пожертвовал самым важным для меня сейчас, чтобы получить еще более важное: самое высокое дается тому, кто отречется от всего, даже от самого высокого ради этого же самого высокого. Тогда получает его даром — gratia gratis data — и еще более высокое. Мне казалось вчера, что это я и делал, а получилось не то — я увидел это к концу. А может, и получил, но не понял? Или получу? Или не так отрекся, была не та характеристика отречения, не тот квантор, не тот оттенок оттенка отречения? Тогда только самоублажение. Но ведь я отрекся именно от самоублажения, и было это не в свободе выбора. Тогда получается какое-то антиотречение, противоположное отречению от самого высокого ради самого высокого: я отрекся от самоублажения ради самоублажения. Тогда я получил самоублажение. И снова стало плохо — я остался только акциденцией некоторой непонятной, высшей ситуации. Вина осталась на мне, не causa, только culpa, mea magna culpa.

7 июля. {Сон.} Я в школе, даю урок, вернее, должен давать урок, но не могу: ученики — молодые люди,