Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

И вдруг этот человек оказался мамой, в самом последнем такте на первой четверти необратимого действия в трехдольном ритме — это мама. Мама: вы обманываете меня, вы разбойники, вы убийцы. — Мы убийцы.

Я записал сон ночью, сразу как проснулся, и мне кажется, довольно точно, кроме самых последних слов «вы убийцы». — Мы убийцы. Во сне этих слов не было, они явились мне при записи как понимание сна.

29 февраля. Надо дойти до какой-то последней степени бездонного отчаяния, безнадежности и сокрушения духа, только тогда приходит Бог, а до этого Его нет. Надо освободить Ему место, тогда Он приходит. Надо, чтобы Он стал необходимым, настолько необходимым, что без Него жить нельзя, только тогда Он придет. Надо стать ничем в сокрушении духа, в полной безнадежности и опустошенности, Он приходит только в ничто, тогда заново творит меня. Самое удивительное и чудесное: пока я говорю: я и Бог или: или я, или Бог, — нет не только Бога, но и меня. Когда же дойду до «не я, но Бог», есть Бог. И самое удивительное и чудесное: если есть Бог, есть и я. Когда я говорю «не я», я уже есть, я что как ничто. Потому что, сказав «не я», я уже говорю: Бог; когда же есть Бог, есть и я. Пока же нет Бога, нет и меня, только какое-то бесформенное болото, какая-то грязная жижа.

Я сказал: надо. Ничего не надо. Пока есть какое-либо надо, нет Бога. Бог вне необходимости, вне всякого надо. Если есть надо, нет Бога. Если нет Бога, нет и меня.

Я сам не могу освободить Ему место. Я сам не могу стать ничем. Я ничего не могу. Когда же Бог доведет меня до последнего «не могу», до последнего «ничего не могу», до ничто, тогда приходит в это ничто, заполняет Собою мое ничто, уже не мое — Его ничто, — и творит меня заново из ничто, в ничто. Тогда я что как ничто. Тогда говорю: жив Господь, жива душа моя.

Я всё больше запутываюсь в жизненных отношениях, меня всё больше втягивает в себя жизнь. И чем больше втягивает, чем больше я что-то делаю, пусть даже нужное и хорошее, но с другими и для других, тем сильнее я сам ощущаю себя как какое-то бесформенное болото, не ощущаю, а превращаюсь в бесформенное болото, в грязную жижу. Я не могу тогда дойти до бездонного отчаяния, безнадежности, потому что внешние обязанности, другие люди отвлекают меня от бездонного отчаяния и безнадежности, от Божественного ничто, я делаюсь что и как что — ничто. Уже не Божье, а свое собственное, второе ничто. Это грех, мой грех, мое проклятие и несчастье.

Господи, освободи меня не от внешних дел, а от оттенка внешних дел, чтобы я делал их, если Ты уж заставляешь меня делать их, не думая о них, не втягиваясь в них, не соблазняясь, чтобы я делал их, не делая их, чтобы и будучи при деле я был не при деле, чтобы я не имел в них угла, где приклонить голову, чтобы они не заполняли моей беспредельной, бездонной опустошенности. Господи, дай бесконечное неудовлетворение, бесконечную опустошенность, безнадежность и страдание, потому что только Ты наполняешь, наполняешь, когда опустошаешь. Господи, исторгни из меня вопль, опустоши и наполни Собою, чтобы я сказал: жив Господь, жива душа моя.

11 марта. Страх перед открытым окном, по Фрейду, — страх перед женщиной. У меня страх перед открытым окном — страх выпасть из окна. В 1928 г. на эту тему я написал заклинание. «Мир перед Богом» возник тоже из страха выпасть в окно — когда я летом стоял перед открытым окном. В 30-х гг. я записал: я никогда не покончу с собой. Но лечь на подоконник и выпасть в окно — разве это значит покончить с собою? — У меня этот страх связан еще со страхом высоты и пропасти. Когда я вижу, как напротив иногда ходят по крыше у самого края, мне становится так же страшно. Иногда это бывает и во сне. Не знаю, верно ли фрейдовское объяснение окна как символа, для меня же, я думаю, этот страх связан с страхом второго мира, определяемого властью и женщиной, и, может быть, с головокружением на краю пропасти, как это объяснял Кьеркегор: обнаружение в себе бесконечной возможности духа. Связь с тем, что сейчас: тень страшного, опустошенного взгляда и всё остальное.

28 апреля. Стихотворение — некоторая формула. Формула некоторого жизненного состояния. Кажется, китайцы и греки считали неприличным формальный разбор и толкование стихотворения, это ремесленный подход. Мне нравились анализы стихов у Платона. Они были не формальными, а содержательными. Но за содержательным анализом скрывался или подразумевался точный формальный анализ, только прямо говорить о нем считалось неприличным. Музыка — наиболее внутреннее искусство, она проникает в меня непосредственно, без слов и внешних образов. Но поэтому содержательный анализ музыки — литературщина и ничего не дает, здесь возможен только формальный анализ или сравнительный, например философско-религиозные аналогии.

Формула жизненного состояния. Это определение стихотворения можно распространить и на прозу и на всякое искусство. Точнее: прозаическое произведение тоже формула некоторого жизненного состояния, но расширенная. Если же нет формулы, то есть поэзии, то уже не искусство. И философия — формула жизненного состояния, и также если нет точной формулы, нет и поэтичности, тогда не философия, а публицистика.

Поэзия или поэтичность — точная формула. Поэтому и математики о теореме или доказательстве говорят: красиво. Но чем ближе к искусству, тем меньше применимо слово «красиво». Об этом говорили и Шёнберг и Введенский. И то, что я сейчас записал, тоже некоторая формула:

Искусство — философия — физика — математика.

Именно для искусства характерны слова: правильно, неправильно. Именно для математики характерны слова: красиво, некрасиво. В промежуточных слева направо: первый критерий ослабляется, второй усиливается.

В конце концов это относится, может быть, и к жизни: жизнь должна быть как формула жизни. И эти тетради — формула моей жизни сейчас, точнее: поиски формулы моей жизни, прошлой, настоящей и в некотором предвидении, а большей частью невидении будущей жизни сейчас. Она вся должна быть сейчас.

14 мая. Шеллинг: человек был в Боге (1). Именно поэтому он был способен к