Светоч дружбы. Восточный альманах. Выпуск четырнадцатый - Михаил Иванович Басманов

     для расцветших лотосов — дружественных династий,

Пишет лев могучий династии Ма́урьев славных,

     что начало ведут от бессмертного бога Сурьи!{198}

Прибыл к вам зовущийся сыном моим, — но знайте:

     он, увы, не сын мой, а враг в обличии сына,

Он бесстыден, нечист, со злом и грехом сдружился,

     навсегда потерял души чистоту былую.

Знайте: лотосы глаз его — это чаши с ядом,

     ядом похоти, устремленной к женам отцовским,

Вся его красота, отвага и юность служат

     только этим преступным, нечистым, грешным желаньям.

Так пускай этот змей, даже мать свою возжелавший,

     будет тут же из города изгнан, как жалкий нищий,

Пусть его глаза, драгоценные только с виду,

     будут тотчас же вырваны — вот мое повеленье!

Сим письмом, властитель земли, великий Ашока

     отдает приказанье правителю Такшашилы

У преступника этого вырвать глаза беспощадно,

     ибо он опозорил Маурьев род старинный!»

Поражен столь грозным письмом с ужасным приказом,

     был в смятенье правитель города Такшашилы.

Разрываемый жалостью, мучился он, колеблясь

     меж любовью к Кунале и страхом пред царским гневом.

«Если может он сына родного так ненавидеть,

     да к тому же столь доброго, праведного, святого,

Разве может владыка такой, не знающий состраданья,

     пощадить того, кто приказа его не исполнит?»

Так мучительно думал правитель добросердечный

     и не мог ни слова вымолвить от волненья,

Лишь глядел с любовью и ужасом на Куналу,

     ясноглазого, стройного, с чистым лицом и сердцем.

Посмотрел на правителя юный, зоркий Кунала,

     увидал, что в слезах он стоит, с лицом омраченным,

И тогда, встревоженный, полный дурных опасений,

     взял письмо у него и сам прочитал посланье.

Размышляя о непостижимом приказе владыки,

     чей внезапный гнев был по ложному руслу направлен,

Не смутился стойкой душой правдивый Кунала,

     не страшась несчастья близкого, так подумал:

«Грех нарушить волю отца, а правителя-друга

     я избавить должен от страха пред царским гневом.

Ведь когда государь негодует по ложной причине,

     не смягчить его сердце и самой искренней речью.

Пусть расстанусь безропотно я с моими глазами,

     но в отце погашу смертоносное пламя гнева,

И пускай не постигнут властителя Такшашилы

     ослушаньем моим порожденные, тяжкие беды.

В этом хрупком и тленном теле наш глаз блестящий —

     только капля влаги, на миг получившей форму.

Разве он, что не дольше горит, чем соломенный факел,

     может стать добродетелей наших крепкой основой?

В этом мире все люди глаза потерять страшатся,

     потому что жаждут видимость мира видеть,

Но ведь зримый облик вещей — только зыбкий призрак,

     только тень, отраженье, смутное, как сновиденье!»

Долго думал об этом безгрешный царский наследник

     и решил со своими глазами немедля расстаться,

Хоть и спорил правитель, ему не желавший мучений,

     хоть в слезах и другие его удержать пытались.

Попросил привести палачей благородный Кунала,

     а когда пришли палачи, одарил их златом

И смиренно, с почтительно сложенными руками

     обратился к ним с такой небывалой просьбой:

«Помогите мне повеленье отца исполнить —

     оба глаза вырвать прошу у меня немедля,

И не будет на вас вины за мое страданье,

     это плод неизбежный прошлых моих деяний!»

С изумлением выслушав, что говорил царевич,

     палачи преисполнились страха и состраданья,

На Куналу взирали с испугом и недоуменьем,

     а потом до земли склонились и так сказали:

«Недостойны тебя эти речи, мудрый царевич!

     За любую плату глаза мы твои не вырвем!

Пусть твое лицо лишит этих глаз лучистых

     тот безумец, что блеск отнять у луны способен!»

Но в ответ на это снял с головы царевич

     золотой венец, предложил палачам в подарок

И опять все настойчивей их уговаривать начал,

     чтобы вырвать его глаза они поспешили.

Той порой, о жестоком приказе царском прослышав,

     появился чандала{199} — мерзкий, с темной душою

И, сказав: «Я вырву глаза у тебя, царевич!» —

     перед юношей встал, на злое дело готовый.

В тот же миг Кунала, разумом стойкий, вспомнил

     наставления мудрого Яшаса — старца святого

И с душой просветленной, с радостным сердцем молвил,

     перед гнусным злодеем склонясь и сложив ладони:

«Сделай, друг, это дело! Теперь наконец-то вижу:

     обо всем заранее знал мой мудрый учитель,

Вот зачем говорил он в своем святом наставленье

     о непрочности счастья, невечности этого мира.

Да, поистине были моими благими друзьями

     те, желавшие мне настоящего, вечного счастья,

Те, постигшие силу расплаты за прошлые жизни,

     что меня наставляли в дхарме — святом законе.

И поскольку постиг я невечность земных явлений,

     просветлен, укреплен наставленьями мудрого старца,

Не страшусь я, друг, чтоб глаза у меня ты вырвал,

     ибо вижу непрочность мира, обманность зренья!»

Так сказав и решив повеленье отца исполнить,

     преисполненный мыслью о бренности мира земного,

Вновь сложил со смиреньем руки свои Кунала,

     вновь к жестокому чандале с просьбою обратился:

«Слушай, добрый друг! А теперь я прошу: не медли,

     и как только выполнишь ты половину дела,

Протяну я ладонь — ты мой глаз на нее положишь,

     чтоб Богине-матери в жертву его принес я!»

Согласился с этою просьбой злодей презренный,

     пожиратель собак, нечестивец, чандала мерзкий:

К ясноглазому, юному праведнику подступил он,

     у него собираясь глаза-самоцветы вырвать.

И увидев, что этот изверг, жестокий грешник

     у царевича вырвать решил его глаз лучистый,

Зарыдали все, что стояли в зале дворцовом,

     зарыдал и правитель, исполненный состраданья.

Через