Светоч дружбы. Восточный альманах. Выпуск четырнадцатый - Михаил Иванович Басманов

     увидали они, как мучитель жестокосердный

Вырвал правый глаз у безропотного Куналы,

     положил этот глаз на ладонь младого страдальца.

И тогда Кунала, держа на раскрытой ладони

     окровавленный, вырванный глаз, навсегда померкший,

Долго-долго смотрел на мертвый этот комочек

     И, вздохнув, с лицом опечаленным так промолвил:

«Почему ж ты теперь, о ничтожный комочек плоти,

     больше видеть не можешь видимые предметы?

Как грешны и обмануты тьмы неразумных страдальцев,

     что тебя так ценят, в тебя, как в истинность, верят!

И не ранят страданья лишь тех, что всегда бесстрастны,

     осознавших, что ты, сочетаньем причин порожденный,

Как пузырь на воде, только миг блестишь и сияешь

     и от зримых форм, отраженных в тебе, зависишь!»

Так царевич, слова вспоминая святого старца,

     размышлял в душе о невечности этого мира

И достиг наконец той степени просветленья,

     что «плодом вступленья в поток»{200} среди мудрых зовется.

А затем, глубину благородных истин{201} узревший,

     превозмогший страданье, очистившийся душою,

Вновь сложил со смиреньем руки свои Кунала,

     вновь к жестокому чандале с просьбой обратился:

«Слушай, добрый друг! А теперь тебя попрошу я:

     не боясь, не колеблясь, глаз и другой мне вырви,

Протяну я ладонь — этот глаз на нее положишь,

     и тогда до конца исполню отцовскую волю!»

Тут опять содрогнулись и застонали люди:

     не боясь, не колеблясь, чандал исполнил просьбу —

Вырвал левый глаз у праведного Куналы,

     положил этот глаз на ладонь младого страдальца.

И тогда, оба мертвых глаза держа в ладони,

     к «трем сокровищам» всею душой обратился царевич,

И склонился смиренно, и, вняв своему желанью,

     посвятил Богине-матери эту жертву.

И едва лишился он своих глаз телесных,

     сразу вспыхнуло новое в нем, духовное, зренье,

Очи мудрости{202} — чистые очи в себе ощутил он,

     и, обретший новое зренье, сказал царевич:

«Я лишился невечных глаз — моих глаз телесных,

     но в душе у меня очи мудрости вечной открылись.

Пусть мой царь и отец от меня решил отказаться,

     но отныне стану я сыном Владыки дхармы{203}.

Пусть навек потерял я свой сан и земное богатство,

     но зато приобрел богатства высшего знанья!» —

Так царевич твердил — и трем сокровищам вечным

     просветленной душой он служить решил беззаветно.

Новым зреньем узрев, что не царь виноват в его муках,

     а добычею стал он коварных дел Тишьяракши,

Понял мудрый Кунала, что это — плоды его кармы,

     и со всею искренностью душевной молвил:

«Много лет пусть живет и здравствует Тишьяракша,

     что сумела добиться своей потаенной цели, —

Это ей отныне я должен быть благодарен,

     что свершилось то, чему надлежало свершиться!»

И слова эти молвив, стройный и нежнотелый,

     ослепленный корыстным злодеем, ушел Кунала,

Был похож на пруд он лотосовый, откуда

     беспощадный слон все лотосы дерзко вырвал.

А меж тем дивноликая, юная, верная сердцем

     получила недобрую весть Канчанамалика,

Прибыла в Такшашилу, полна любви и тревоги,

     и, супруга слепым увидав, потеряла сознанье.

А придя в себя, начала рыдать безутешно,

     и тогда, просветленный, невечность земного постигший,

С кроткой ласкою молвил царевич верной подруге,

     что так пылко всегда красоту его глаз любила:

«О прекрасная! Стойкою будь, побори волненье!

     Не сдавайся отчаянью в горе и ослепленье!

О, не мучайся, робкая! Знать ты должна, что каждый

     неизбежно плоды вкушает своих деяний.

Буду нищим слепцом я бродить по земной пустыне, —

     разве, нежная, сможешь ты вынести эти невзгоды?

В дом родных возвратись! И не надо скорбеть: ведь в жизни

     неизбежна разлука со счастьем и наслажденьем.

Сознавая, что мир и превратен, и неразумен,

     что с рожденья все люди обречены на страданье,

Что разлука с радостным — жизни закон извечный,

     не должна ты, любимая, лить понапрасну слезы!»

Но подруга дрожать продолжала, страшась разлуки,

      горячими, черными от сурьмы слезами

Молодую грудь окропляла, словно писала

     договор о том, что себя продает страданьям.

«Не покину тебя, благородный! — она отвечала. —

     Неужели жена — а тем более знатного рода —

Может бросить в беде израненного супруга,

     добродетель отринуть свою — украшенье женщин?

Лишь пока мужчина удачлив, богат и знатен,

     может верность блюсти легкомысленная гетера,

Но для верной жены всегда супруг драгоценен,

     а случись беда — для нее он еще дороже.

Да, для мужа во дни утрат, на пути тернистом

     лучшей спутницы нет, чем жена, хранящая верность:

Как надежный посох она в непроглядном мраке,

     как послушная тень — среди всех невзгод и печалей!»

Так, обняв его ноги, жена молодая молила,

     так супруга любимого уговорить пыталась,

И тогда вместе с нею, слепой, в одежде убогой,

     но по-прежнему стойкий, отправился в путь Кунала.

Такшашилу покинув, все дальше медленно брел он,

     нежнотелый и кроткий, в дороге измучился вскоре,

Шел с покорной женой день за днем, от селенья к селенью,

     у порога чужих домов просил подаянья.

Петь умел царевич под звуки звенящей ви́ны{204} —

     этим пеньем себе он в пути добывал пропитанье,

Ведь из всех достояний прекраснее нет, чем искусство, —

     наслажденье счастливцев и хлеба кусок для несчастных.

Весь пропитан напевами сладкострунной вины,

     как нектаром звучащим, как звоном пчел опьяненных,

Заходил он в дома со своею верной супругой,

     ради жалкой награды пел свои дивные песни.

Если гневом старших сраженное гибнет величье,

     будто солнце, проглоченное ненасытным Раху{205},

Если