Если бы Пушкин жил в наше время... - Бенедикт Михайлович Сарнов

Ах, я смешной человек!

Просто вы дверь перепутали.

Улицу, город и век.

Не только по этому его стихотворению судя, но и по многим другим — он и сам тоже перепутал «улицу, город и век». Кто еще — кроме него — из поэтов XX века осмелился бы вот так просто и естественно воскликнуть: «О!» Или: «Ах!» Разве только Есенин. И, как у одного только Есенина, у него тоже все эти «О!» и «Ах!» почему-то не кажутся нам искусственными, выспренними, стилизованными, ненатуральными. В его устах эти давно уже вышедшие из употребления, старомодные восклицания звучат органично, естественно. Потому что, как прекрасно он сам сказал однажды:

Каждый пишет, как он слышит

Каждый слышит, как он дышит.

Как он дышит, так и пишет,

Не стараясь угодить…

Так природа захотела.

Почему?

Не наше дело.

Для чего?

Не нам судить.

Естественно, легко и просто — как дыхание — вылились и отлились в этих немногих словах два — главных — закона художественного творчества. Первый: «Как он дышит, так и пишет». И второй: «Не стараясь угодить».

Менее всего, я думаю, имеется тут в виду, что поэт (художник) не должен стараться угодить начальству. Угождать властям — это уж самое последнее, самое постыдное дело. («Беда стране, где раб и льсгец одни приближены к престолу…») Не стараясь угодить — это значит не заискивать ни перед модой, ни перед читателем — не идти на поводу у чьих бы то ни было — пусть даже самых изысканных, самых «передовых» — художественных заветов и вкусов. Быть верным только себе. Своему дару. Органически присущей каждому истинному художнику потребности выражать себя, изливать душу свою — «в заветной лире».

Моцарт на старенькой скрипке играет.

Моцарт играет, а скрипка поет.

Моцарт отечества не выбирает —

просто играет всю жизнь напролет.

Художник не выбирает не только отечество, но и эпоху, в которой суждено было ему родиться, жить и творить. Не выбирает он себе и аудиторию: приходится довольствоваться той, какая ему досталась. Но это все неважно. Не имеет значения. Какая бы ни выпала ему судьба, он должен делать свое дело:

Не обращайте вниманья, маэстро, не убирайте ладони со лба.

Тут, конечно, возникает естественный вопрос: а как же читатель? Не читающая публика сезона, суждениями и вкусами которой можно пренебречь, а — тот идеальный, главный потребитель истинного искусства, ради которого он, художник, должен жить и творить? Ведь не только Ленин и его последователи вдалбливали нам, что искусство должно принадлежать народу. Разве не об этом же говорил, не этим же гордился и сам великий основоположник новой русской литературы, наш национальный гений: «И долго буду тем любезен я народу…»

Не думать даже и о народе? Вообще ни о ком? Не только о современниках, но даже и о потомках? Угождать только себе — своим капризам, желаниям и прихотям? Не мелко ли это?

У Булата Окуджавы есть свой ответ на этот вопрос. И ответ этот, как всегда у него, прост и ясен. Но при всей своей ясности, краткости и простоте он — исчерпывающий:

У поэта соперников нету

ни на улице и ни в судьбе.

И когда он кричит всему свету,

это он не о вас — о себе.

Руки тонкие к небу возносит,

жизнь и силы по капле губя

Догорает, прощения просит:

это он не за вас — за себя.

Но когда достигает предела

и душа отлетает во тьму…

Поле пройдено. Сделано дело.

Вам решать: для чего и кому.

То ли мед, то ли горькая чаша,

То ли адский огонь то ли храм…

Все, что было его, — ныне ваше.

Все для вас. Посвящается вам.

Есть магнитофон сист емы «Яуза»

Едва ли не главной, определяющей самую ее природу особенностью поэзии «эпохи магнитофона», как я уже сказал, была ее неподцензурность. Песни Окуджавы, Галича, Высоцкого распространялись по стране со скоростью лесного пожара без ведома и соизволения начальства — никем не разрешенные, не «залитованные». Это была — впервые за десятки лет — подлинно свободная литература, подлинно свободная поэзия:

Бродит Кривда с полосы на полосу,

Делится соседка с Кривдой опытом,

Но гремит напетое вполголоса,

Но гудит прочитанное шепотом.

Ни партера нет, ни лож, ни яруса,

Клака не безумствует припадочно.

Есть магнитофон системы «Яуза»,

Вот и все!

А этого достаточно.

Александр Галич. «Мы не хуже Горация»

Я вспоминал, как Поликарпов, придравшись к строчке Булата Окуджавы — «Я Москвы не представляю без такого, как он, короля», осудил песенку про Леньку Королева. Осудить-то он ее осудил, но сделать ничего не мог: песню уже подхватила и пела вся страна, не нуждаясь ни в каких разрешениях.

Тот же Поликарпов бессильно махал кулаками после драки, с пеной на губах проклиная строки Булата:

Настоящих людей очень мало.

На планету — совсем ерунда.

А на Россию — одна моя мама.

Только что она может одна.

Песня уже жила своей отдельной жизнью, и никаким Поликарповым и Ильичевым за ней было уже не угнаться. Но Булат — задним числом — все-таки вынужден был оправдываться. Объяснял, что мать тогда была в ссылке, он очень тосковал по ней, ему было грустно, одиноко. Вот и вырвались у него такие странные слова.

После подписи под письмом в защиту арестованных правозащитников Гйнзбурга и Галанскова, когда Брежнев — публично — пригрозил, что кое-кого, может быть, придется даже и выслать из Москвы, Булат сочинил — и пел — песню, в которой были такие слова:

Когда безумный наш султан

Сулит нам дальнюю дорогу,

Возьмемся за руки, друзья,

Возьмемся за руки, друзья,

Возьмемся за руки, ей-Богу!

Все понимали, конечно, о каком «султане» идет речь. Но все-таки это был — эвфемизм. И когда Булат сочинил — и пел — свою знаменитую песенку’: «Как славно быть ни в чем не виноватым, совсем простым солдатом…» —