Когда она улыбнулась - Настя Ханина

Открываю дверь медленно, стараясь собрать силы. Лицо Лены светится смесью возмущения и сочувствия одновременно, что выглядит довольно комично.

— Сегодня не могу подвезти. Я простыл, — сообщаю я, недовольно глядя на нее.

— М-да, заметно, что ты не в лучшей форме… Дай лоб потрогаю.

— Если хочешь, — пожимаю плечами и наклоняюсь. — Тридцать восемь и три. Пару минут назад мерил.

— Иди на кухню, горе ты луковое, будем тебя лечить, — она указывает мне в сторону кухни и просачивается в мою комнату, открывая окно.

Уговаривать дважды меня не пришлось: морозный воздух, который мгновенно потянул по полу, так и подгонял ретироваться в другую, теплую комнату, так что через полминуты я уже сидел на диване в гостиной, завернувшись в одеяло.

— У тебя же пары… Разве тебе не надо сейчас уже выходить?

— Нормально, у нас физкультура первым уроком, Анатолий Викторович обычно делает мне скидку, что я активист, думаю, однокурсницы уладят.

— Скажи честно, ты просто ищешь повод прогулять физ-ру, и я стал «уважительной» тому причиной? — показываю пальцами кавычки и шмыгаю носом, на что она протягивает салфетки, которые я молча принимаю.

— Отчасти, конечно, и так, но всё же я человек отзывчивый, не могу бросить больного в беде, — она усмехается, накрывая заварник с ромашковым чаем полотенцем. — Значит, слушай: вирусы свои держи при себе, я болеть ненавижу, это всегда затягивается. Так вот; чтобы быстрее выздороветь, пей почаще чай, я тебе его на весь день заварю, и горячий обязательно. Лекарством от горла каждый час в нос и в рот пшикай, не забывай. Ноги в тепле и всё такое. Комнату проветривай. Ясно?

— Я-я-ясно, — тяну я и заваливаюсь на бок в одеяле, прикрываю уставшие глаза и слышу тихое щелканье, напоминавшее затвор камеры.

— Удаляй.

— Что удалять? — она строит невинную мордочку, убирая телефон в задний карман джинс, и идет к холодильнику.

— Я видел, удали то фото.

— Да брось, я ж никуда его сливать не буду, — она оборачивается, а я преграждаю ей пути к отступлению, ставя руки по обе стороны от ее плеч.

— Удаляй. Это. Чёртово. Фото, — смотрю ей в глаза, желая пробудить хоть что-то от совести, но вижу лишь ее бегающий взгляд и часто вздымающуюся грудную клетку.

— Не хочу, — от меня не укрывается и то, как она нервно сглатывает.

— Я сейчас сам удалю, — намеренно медленно начинаю опускать правую руку вниз, провожу от плеча до локтя, опускаю руку на талию и при этом смотрю ей в глаза. Границы дозволенного я нарушать уж точно не собираюсь, но заставить удалить то фото собираюсь.

— Так! А ну руки при себе держи! И бациллы заодно! — она взмахивает руками, сметая мою ловушку, и отходит в сторону. — Не удалю, ясно тебе? Подарю тебе альбом потом, по окончании всего этого марафона, — свирепо продолжает она, а я смеюсь, глядя на нее, но ничего больше не предпринимаю и возвращаюсь на диван.

— Да зна… — договорить не успеваю, горло начинает драть из-за кашля.

— Бацильник, емае…

— Сегодня постараюсь вернуться пораньше: так и быть, поухаживаю за тобой.

— Да возблагодарят тебя небеса, — усмехаюсь я и принимаю протянутую ею кружку с чаем и лимоном.

— В прошлой жизни, видимо, я была твоим должником, раз мне приходится слушать всё это, — она садится за барный стол и, подперев рукой голову, наблюдает за мной.

— Где ты вообще простыть умудрился?

— Не знаю. Наверное, из-за открытого окна.

— На ночь что ли оставил? — неопределенно пожимаю плечами, потому что и правда не помню, действительно ли я оставлял окно открытым на ночь.

— Что б сегодня спал побольше, хорошо? Не работай, а то как сядешь — так на целый день и ночь отхряпаешь. Понял?

— Ты если сейчас будешь продолжать языком чесать, то опоздаешь, знала?

— Я о нём забочусь, а он ещё и недоволен, — но собираться она всё же начинает. Я провожаю ее до двери, а потом смотрю в окно, как она садится в машину такси и уезжает со двора.

Голова чертовски болит, а тело… Оно сходит с ума. Понять, жарко мне или холодно, стало почти невозможно, однако одеяло из рук я вообще не выпускаю.

Как Лена и советовала, я пью чай чуть ли не каждый час и не забываю пшикать в горло, которое всё ещё саднит, но уже меньше. К трём часам дня, когда я в очередной раз померил температуру, вернулась Несмеяна. С красными щеками и развязавшимся шарфом она влетела в квартиру и, глядя на меня круглыми глазами, захлопнула дверь так, словно за ней была погоня.

— Ты чё? — только и смог прохрипеть я, стоя посреди коридора, завёрнутый в одеяло и, наверняка, с красным носом, который уже болит от салфеток.

— Да это капец просто! — понять, зла она или на пороге безудержного смеха, оказалось нереальным, оставалось только ждать, когда Лена продолжит рассказ. — Короче, иду по улице, там гололёд — капец просто! Ну и вот, иду, радуюсь, что Новый год скоро и всё такое, — поняв, что рассказ грядет не самый короткий, я сажусь на пуфик и укутываюсь в одеяло. — Народ ёлки во всю скупает, многие их прям на плечо закидывают и шуруют по улице. Шёл один мужичок, нёс свою ёлку, а она пушистая такая прям. Я засмотрелась на птичек, они там на городской площади так красиво вокруг ели летали. Вдруг чувствую, волосы больно тянет. Рукой провожу по ним… А фиг тебе! Вот ты прикинь! Моя карешка зацепилась за иголки ёлки! Простояли там минут с десять, пока всё распутали, посмеялись, да разошлись. Думаю, он меня надолго запомнит.

Когда она договаривает, в квартире вновь повисает тишина, но не успеваю я и слова вставить, как она вспоминает про мою простуду:

— Как самочувствие?

— Нормально.

— Температура есть?

— Тридцать семь и пять.

— Чай пил?

— Недавно совсем.

— А в горло пши… — договорить я ей не даю:

— И в горло пшикал, и комнату проветривал, и чай с лимоном пил. Лук только не жарь, этого я не вынесу, — с последним я откровенно преувеличивал, потому что это знал об только с рассказов Лёхи.

— Ладно, — она пожимает плечами, пряча ухмылку, которую я все же успеваю заметить.

— Всё? Я могу идти спать?

— Иди, конечно, кто тебя держит-то?

— Ты. Своей болтовней. А я, как человек с манерами, просто не могу уйти.

— Да ты ж мой страдалец, ну давай. Иди, конечно, —