Запретная цель - Лана Гриц

Или сам «СеверПром»? Утечка была серьезной, информация могла ударить по верхам, проще убрать источник, чем разбираться. Особенно если источник – девчонка без крыши и связей.

— Спи, птичка, — бормочу себе под нос.

Пока она под моей защитой, до нее никто не доберется. А вот когда я узнаю, кто дал команду, тогда кому-то точно не до сна будет.

Я тихо возвращаюсь в комнату. Осторожно прикрываю за собой дверь, хотя навряд ли можно потревожить сон человека, который и так выжат до предела.

Я прислушиваюсь, Маша сопит, уткнувшись щекой в подушку, плед сполз к талии. Дыхание ровное и глубокое. Такое бывает только тогда, когда организм наконец сдается.

Я задерживаю взгляд дольше, чем следует.

Потом я стягиваю футболку, бросаю ее на спинку дивана и ложусь на раскладушку. Металл тихо скрипит под моим весом, я закидываю руки за голову и смотрю в темный потолок.

Закрываю глаза, чтобы заснуть, заставить себя перешагнуть в другой день.

И вдруг…

Хр-р.

Я замираю и открываю глаза.

Хр-р.

Медленно поворачиваю голову в сторону дивана. Маша тихо, почти невинно, но вполне уверенно храпит.

Уголок губ сам собой ползет вверх.

— Ну ты даешь, птичка певчая, — усмехаюсь я и снова закрываю глаза.

И впервые за весь день напряжение в груди чуть отпускает.

Но, кажется, что я только-только закрыл глаза, как чувствую яркое солнце на своем лице. Я резко просыпаюсь, будто по тревоге, и первая мысль прошивает холодом до костей.

Где Мария?

Я вскакиваю, раскладушка жалобно скрипит. Диван пустой, плед смят. Сердце на секунду уходит в пятки.

Черт.

Я уже на ногах, уже лечу на кухню, прокручивая в голове худшие сценарии, и резко торможу на пороге.

Маша стоит у плиты. На кухне тепло и пахнет аппетитно. Яичница? Гренки? Кофе? Запахи такие, что желудок тут же предательски отзывается.

Она упирается на одну ногу, вторую бережет, стоит на носочке. Волосы собраны кое-как, она что-то напевает себе под нос, совсем не замечая меня.

Я скрещиваю руки на груди и упираюсь плечом в косяк.

И тут Маша оборачивается.

— Доброе утро, — я замечаю, как она вздрагивает. — Я завтрак готовлю.

Я молча киваю и тут же вижу, как ее взгляд скользит по моему телу.

Я без футболки, на мне только штаны. Утренний свет подчеркивает все, что обычно скрыто: старые шрамы, свежие, напряженные мышцы. И тот самый уродливый шрам от ножа, под ребрами. Грубый, неровный и далеко не из красивых.

Ее взгляд цепляется за него, и ее глаза округляются. Она за секунду забывает про сковородку, про завтрак, про все на свете.

— Это…, — начинает она и осекается.

— Работа, — бросаю коротко.

Мария не отводит взгляда. Она смотрит на меня не как на военного, не как на своего спасителя, а как на человека, которого когда-то порезали, и он выжил.

— Больно было? — тихо спрашивает она.

Вопрос простой, и я неожиданно для себя пожимаю плечами.

— Тогда – да. Потом привыкаешь.

Она медленно кивает, а потом все же заставляет себя оторваться от моего тела, прокручивается на здоровой ноге, поворачиваясь ко мне спиной.

— Завтрак почти готов, — тараторит она. — Садись. Ты, наверное, голодный.

Наверное.

ГЛАВА 19.

ГЛАВА 19.

Маша

Я стою в прихожей и наблюдаю, как Сергей закрывает за собой дверь. Мой взгляд скользит по замочной защелке, потом ключ кряхтит в замочной скважине второго замка.

Он запер меня, и теперь мне никак отсюда не выбраться.

Я слышу удаляющиеся шаги, пока они не растворяются в воздухе.

Тяжело выдохнув, я ковыляю в комнату. Колено настойчиво ноет, напоминая о моем ночном фиаско. Делаю пару шагов и морщусь.

Отлично, Маша. Герой побега, называется.

Когда я осталась наедине со своими мыслями, я сразу же вспоминаю о Мише. Грудь сжимает так резко, что приходится остановиться и опереться ладонью о стол. Я не знаю, как он, не знаю, жив ли он вообще. Не знаю ничего.

А сидеть и ждать я не умею.

Я начинаю прихрамывать по комнате от окна к дивану, от дивана к кухне. Да, колено болит, но эта боль хотя бы отвлекает меня от плохих мыслей.

Подхожу к своему ноуту, мой единственный канал с миром.

Я открываю крышку, экран вспыхивает мягким светом. Пальцы сами находят кнопки быстрее, чем сердце успевает успокоиться.

Ладно.

Если нельзя позвонить, тогда посмотрим.

Сеть больницы защищена так себе, на уровне галочки в отчете, не более. Я скольжу через шлюз, обхожу проверку, цепляюсь за внутренний узел видеонаблюдения.

Давай… давай…

Список камер загружается, и я замираю.

Их всего три???

Всего три!

— Вы серьезно?

Две камеры висят у центрального и заднего входов больницы Одна установлена на ресепшене.

Я щелкаю по первой, поток видео идет: люди входят, выходят, каталку везут, медсестры мелькают. Это не то, что мне нужно.

Вторая показывает черно-белый задний вход. Дверь, мусорный бак, охранник лениво курит.

Я приближаю изображение третьей камеры, медрегистратор печатает что-то. Очередь. Лица. Бумаги

Не то. Не то. НЕ ТО.

Я откидываюсь на спинку стула.

— Вот черт.

Глаза жжет от злости и бессилия. Мне нужно видеть палату Мишутки или хотя бы коридор, да хоть что-то приближенное к его этажу. А у меня только двери и стойка регистрации.

Я стискиваю зубы, пальцы зависают над клавиатурой.

Нет, это еще не конец.

Если нет камер – есть база.

Если нет базы – есть персонал.

Если нет персонала – есть следы доступа.

Я наклоняюсь ближе к экрану.

— Ладно, поехали дальше, — шепчу сама себе.

И сердце бьется быстрее, потому что я снова делаю то, из-за чего все это началось.

В базе очередь не продвинулась ни на одного человека. И как бы я не старалась хоть что-то разузнать о состоянии брата, мне не удается.

Я смотрю на экран еще несколько секунд, будто он сам вдруг возьмет и выдаст мне все ответы.

Пальцы сами открывают тот самый чат без аватара, только серое окно и строчка, которую я уже ненавижу.

Серый Кардинал.

Я долго смотрю на поле ввода, и думаю, думаю, думаю. Взвешиваю все «за» и «против».

А потом печатаю ему сообщение.

«Мне нужно знать как Миша».

Отправляю, и мне сразу становится холодно. Я стягиваю плед с дивана, укутываюсь в