Мозг обычного убийцы. Как хорошие люди становятся монстрами - Даниэль Загури

5. Террористы

В качестве введения в тему

В попытке сформулировать свое понимание феномена терроризма, основанное на обширном опыте работы с данной категорией лиц, я намерен сосредоточиться на анализе психических процессов, а не на поиске мифической типологии «профиля террориста». Вместо того чтобы оперировать набором поверхностных характеристик, я буду рассматривать последовательность происходящих процессов. Важно отметить, что, несмотря на определенные общие черты, террористы происходят из самых разных социальных слоев.

С самого начала необходимо подчеркнуть опасность упрощенного психологического или психиатрического редукционизма. Терроризм невозможно свести к простой сумме психологических особенностей его приверженцев. При индивидуальном изучении психики террористов часто возникает глубокое чувство бессилия перед лицом совершенных или предотвращенных кровавых преступлений. Возникает закономерный вопрос: зачем это нужно? Очевидно, что такой анализ затрагивает серьезные политические вопросы, включая риск глобального конфликта.

Перефразируя философа Жоржа Политцера и его резкую критику основ психологии 1928 года, можно сказать: не стоит просить психиатрию объяснять историю, лучше попросить историю занять место психиатрии. При этом психиатру, безусловно, есть что сказать по существу – особенно в части объяснения психических процессов, способствующих радикализации, и попыток понять, что могло стать поворотным моментом для некоторых из них. Ставки в этом вопросе чрезвычайно высоки.

Хотя большинство этих лиц не страдает бредовым психозом и не подпадает под уголовную ответственность, стоит отметить, что некоторые шизофреники способны улавливать дух времени, окрашивая свои мистические бредни или даже преступные действия в тона «священной борьбы». При этом подавляющее большинство из них демонстрирует признаки уязвимости, расстройства личности или идентичности, но без каких-либо выраженных психических отклонений. Их фанатизм не имеет бредовой природы. И чем более хрупкими и непредсказуемыми они становятся, тем сложнее их выявить.

Широкая общественность часто путает доказанное психическое заболевание с большим разнообразием особенностей, искажений и расстройств личности. Но непрофессиональные «диагнозы», которые ставят СМИ, сами по себе не создают шизофрении, хронического бреда или аффективного расстройства. Кроме того, чтобы сделать вывод о невменяемости террориста, необходимо не только установить наличие заболевания во время преступного деяния и подготовки к нему – это клинический подход, но также нужно продемонстрировать, что только болезнью объясняется переход к действию – это судебно-медицинское исследование. Достаточно сказать, что тех, кого легко распознать, очень мало, возможно, это единственные «одинокие волки».

Их можно четко отличить от целого ассортимента нестабильных, импульсивных правонарушителей, с зависимостями, с блуждающей идентичностью, экзистенциальным дискомфортом, находящихся в ситуационном тупике, предсуицидальном состоянии… а иногда и со всем этим сразу. Точно так же их не следует путать с заядлыми «идеалистами», чьи личности кажутся более твердыми благодаря силе убеждений и постоянству поведения.

Таким образом, за исключением очень редких случаев, вопрос о невменяемости, освобождающей от уголовной ответственности, не ставится. Напомню, что в отношении Андерса Беринга Брейвика спор норвежских экспертов был связан с законом этой страны, который гласит, что проявление психоза во время совершения законного действия не ведет к уголовной ответственности субъекта. Это не относится к Франции, где необходимо установить прямую и определяющую связь между психическим состоянием на момент совершения деяния и самим правонарушением. Для них недостаточно быть психически больными. Также необходимо, чтобы совершение правонарушения объяснялось исключительно болезнью. Мне представляется невозможным прийти к выводу об отмене распознавания для серии преступных деяний – преднамеренных, узаконенных, завершенных, содеянных после длительного подготовительного периода, – какими бы ни были расстройства личности.

Душевнобольных очень мало, но они существуют. Я приведу пример: двадцатилетний Люсьен, принявший ислам, напал с ножом на охранника. С самого начала поражает его неспособность четко объяснить причины, подтолкнувшие к такому поступку. Он отрицает, что совершил преступление на почве ненависти. Он считает, что тогда он был «в своем прозелитизме». По его словам, у него одновременно несколько сущностей, которые руководили им во время совершения преступного деяния. Все произошло по воле божией. У него в голове все перемешалось. Это было бы слишком быстро – сказать «да» или «нет», заявил он и добавил, что если бы действительно хотел убить охранника, то «физически действовал бы в этом направлении».

Создавалось впечатление, что своим поступком Люсьен пытался вырваться из водоворота собственных мыслей. Это было необходимо – действовать, чтобы существовать, чтобы не утонуть в пучине психотического опыта. Он постоянно находился в состоянии неопределенности, терзаемый сомнениями и неуверенностью.

Можно было бы говорить о бреде предположений, как его называют психиатры, но в его речи не прослеживалось характерных признаков. В нем не было той фанатичной убежденности экзальтированных мистиков, движимых верой в божественное предназначение своего поступка. Его религиозные чувства не вписывались в привычные рамки – его ислам проявлялся через хаотичное мышление и замкнутость в себе.

В тюрьме Люсьен оказался в той же изоляции, что и во внешнем мире во время совершения своего деяния. Тогда он был практически бездомным, не вступал ни с кем в общение, даже внутренний диалог давался ему с трудом.

Весь его жизненный путь укладывался в картину диссоциативного психоза – шизофрении. Его поступок не был ни заказным, ни идеологически мотивированным, ни религиозным. Это не было действие страстного идеалиста, стремящегося к убийству. Его деяние отражало хаотичное противоречивое мышление, отмеченное шизофренической раздвоенностью, – как будто ему необходимо было действовать, чтобы продолжать существовать. Только через призму шизофренического расстройства можно было понять его поступок, смысл которого оставался неясным даже для него самого.

Следует хорошо понимать, что психотики черпают материал для своей бредовой неоконструкции из истории и современности. Это их единственная связь с миром после катастрофической потери связи со всем, что большинству из нас кажется очевидным. Это их способ бороться с исчезновением самого ощущения, что ты существуешь. У мистических маний классическая репутация поставщиков предумышленных убийств. Когда Бог на твоей стороне или действуешь по его прямому приказу, все куда проще. Ничто больше не сдерживает преступную руку. Ее ведет сам Бог. Броситься в толпу, напасть на сотрудника правоохранительных органов, попытаться убить первого попавшегося… отныне нет ничего невозможного. И можно понять растерянность разведывательных служб, поскольку обнаружение и обезвреживание подобных субъектов до совершения ими любого преступного деяния может произойти лишь случайно.

Но если роль подлинного психического заболевания в явлении джихадизма можно очень четко ограничить, то представить большинство террористов как совершенно нормальных людей, которые сделали этот выбор, а не какой-либо другой, будет симметричной ошибкой, которая обрекает нас на полное непонимание роли психической жизни в процессе терроризма, в выявлении нехватки чего-либо и компенсации этого криминальными авторитетами. Явление терроризма опасно