Переводчица для Босса - Никки Зима

— Перестань. Кстати, у нас завёлся крот. Ты не знаешь, кто стучит Бессеребрянникову?

В первое мгновение её глаза начинают бегать, но во второе она уже берёт себя в руки и спрашивает:

— Что значит, крот? Уж не хочешь ли ты сказать…

Глава 20

Сижу я напротив Вани и чувствую, как мой мозг потихоньку превращается в экологически чистый компост.

Мальчик Ваня уже сорок пять минут — я засекла! — читает мне лекцию о раздельном сборе мусора.

Не просто рассказывает, а вещает, с таким видом, будто открывает мне великую тайну мироздания.

— …и вот, представьте, Лада, — говорит он, и его глаза за стеклами очков горят фанатичным блеском, — если бы каждый гражданин нашей страны осознал важность правильной утилизации пластиковых крышечек, мы бы смогли сократить выбросы углекислого газа на…

Я уже готова сократить выбросы углекислого газа, задержав дыхание до посинения, лишь бы это скорее прекратилось.

Чтобы отвлечься, я изучаю его лицо. Мимика без единой доли иронии или сомнения. Настоящий фанат своей темы. Хорошо, хоть не пьёт.

Наконец, он замолкает и берёт в руки меню. Процесс изучения длится дольше, чем моя защита диплома.

Он перечитывает каждую строчку, шевелит губами, а потом его лицо вытягивается от неподдельного ужаса.

— Зверские цены! — вырывается у него шёпот, полный праведного гнева, — за порцию салата «Цезарь» можно купить десять килограммов овощей и две недели питаться полезной клетчаткой!

Он заглядывает в свой кожаный портмоне, доставшийся, я уверена, в наследство от дедушки, и тяжело вздыхает.

— Лада, — говорит он, принимая вид человека, предлагающего разумный компромисс, — я думаю, нам стоит проявить умеренность. Давайте закажем… вот этот салат «Греческий». Он самый доступный по цене и, несомненно, полезный.

Мне становится так стыдно, что щёки пылают, будто я только что пришла с мороза в хорошо натопленный дом.

В голове проносится мысль: даже в кабинете у Сухорукова, под его ледяным, уничтожающим взглядом, когда осколки той злополучной вазы разлетались по мраморному полу, мне не было настолько неловко.

Тогда была злость вперемешку с неловкостью. А здесь — тихий, всепоглощающий стыд. Хочется исчезнуть, раствориться, провалиться под этот скрипучий паркет.

— Знаете, Иван, мне надо… в дамскую комнату, — выдавливаю я и, не глядя на него, устремляюсь к спасительной двери с пиктограммой юбки.

Стою у зеркала, смотрю на своё перекошенное от стресса лицо и понимаю: я не могу туда вернуться.

Я не переживу ещё один час лекций о прелестях компостирования и унизительного жевания «Греческого» салата. Решение созрело давно: я сбегу.

Прямо сейчас. Чёрный ход. Или через окно. Неважно!

Делаю глубокий вдох, выхожу из уборной и… натыкаюсь на Ваню. Он стоит в коридоре с таким озабоченным видом, будто поймал меня на попытке угнать унитаз.

— Лада! Я вас нашёл! — говорит он, и в его голосе слышна лёгкая паника. — Мы не можем так просто уйти! Там шампанское…

Я замираю. Какое шампанское? Мы ничего не заказывали, кроме воды для него и моего несчастного кофе.

Он указывает пальцем на наш столик. И правда, посреди него, как по волшебству, стоит бутылка шампанского «Вдовы Клико». Элегантная, холодная, насмешливая.

— Ну да, вон там на столе, — растерянно поясняет Ваня, — я сейчас пойду, договорюсь, чтобы они её обратно закупорили и завернули нам с собой. Экономия!

В голове у меня щёлкает. Внезапно появившееся шампанское. Дорогое. Словно насмешка.

И единственный человек, который мог это организовать, чьё имя навязчиво всплывает в памяти…

Только Сухарь на такое способен. Чтоб ему пусто было!

В этот блаженный миг у меня в сумочке звонит телефон. Мама. Я хватаю трубку с чувством тонущего, ухватившегося за спасательный круг.

— Ладочка! — кричит мама в трубку, и в её голосе слышна настоящая паника, — доченька, приезжай скорее! У нас в квартире… бандиты!

Я не слышу больше ни слова. Бандиты? В моей затопленной квартире?

— Мам, я сейчас! — почти кричу я и, не глядя на Ваню, который уже открыл рот, чтобы начать лекцию о безопасности в быту, разворачиваюсь и бегу к выходу.

И от её крика сердце уходит в пятки:

— Лада, ну не то чтобы бандиты…

— Мама, ты можешь объяснить, что случилось?

Я лечу домой, сердце готово выпрыгнуть из груди, как рыба со сковородки.

Мама по телефону сообщила, что какие-то левые люди хотят вывезти инструменты, а она, моя героическая мать, стоит насмерть в дверном проёме и не пускает.

Кричит, что они не ремонт делали, а покушались на её жизнь!

Ну вот, приехала.

Слышу мамины вопли:

— Только через мой труп! Ни за что! Вы моей смерти хотите?

Мамин голос настолько трагичный, будто в доме не ремонт, а осада Бастилии.

Картина маслом: мама, раскинув руки-ноги, перекрыла весь проход, уперевшись в дверной косяк.

Лицо у неё такое, будто она последний оплот цивилизации против варваров.

Увидев меня, она издаёт душераздирающий стон, прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу и медленно, очень медленно, с расчётом на «Оскар», начинает сползать на пол.

— Ой, всё… Лада, ну скажи им… — шепчет она, закатывая глаза.

Двое здоровенных рабочих в запылённых комбинезонах только переглядываются.

Один, с умными добрыми глазами, пытается её подхватить, но мамин «невесомый» силуэт, словно вальсируя, внезапно делает пару шагов в сторону зала и расстилается на полу.

И тут я вижу это!

Моя дорогая, любимая родительница, не выдержав, приоткрывает из любопытства один глаз и смотрит на реакцию зала.

Один из рабочих тут же замечает этот трюк. Мама мгновенно захлопывает глаз, будто никто ничего не видел.

— Бабушка, вставайте, простудитесь, — обращается он к маме.

Но мама непреклонна. Она продолжает изображать жертву обстоятельств.

Я перевожу взгляд на мастеров-отделочников.

— Ребята, ну что вы? Мы же договорились! Предоплату внесли, договор заключили! Доделайте уже!

Тот самый рабочий, качнув головой, разводит руками:

— Барышня, не выйдет. У нас срочный заказ, горят сроки. Через две недели, может, вернёмся. Не нравится — подавайте в суд.

И они, не дожидаясь больше наших возражений, начинают собирать свои шпатели, дрели, перфораторы и свёрла.

Следуют мимо меня к выходу, пахнут потом, пылью и… равнодушием.

Последний, проходя, наклоняется к моей «бездыханной» маме и с лёгкой ухмылкой говорит:

— А вам, бабушка, прямиком в театральный или во ВГИК поступать. Только подработать надо, обморок у вас так себе, неестественный. Станиславский бы не поверил.

Дверь закрывается. В квартире воцаряется тишина, нарушаемая только тиканьем часов и… притворным тяжёлым дыханием мамы с пола.

Я иду в комнату. Хочется упасть на диван. Просто упасть. Всё тело ноет от бессилия и