Русский героический эпос - Владимир Яковлевич Пропп

к темной силе и, наконец, избавляет Владимира от двойного позора: поступиться княжеством и поступиться женой». В остальном же он порицает Алешу за убийство врага «из‐за угла». Он видит в Алеше двойственную природу, «мифическую двоякость нрава», подобно тому как бывают свет и тьма (Илья Муромец… С. 439–445). Н. Дашкевич пишет буквально следующее: «Судя по незначительному количеству былин о змееборстве Алеши, можно думать, что на Алешу был просто перенесен подвиг Добрыни». Стоит хоть немного вдуматься в предпосылки и выводы такого утверждения (так как былина записана мало, в ней повторен подвиг Добрыни), чтобы убедиться в ошибочности такого силлогизма (К вопросу о происхождении русских былин. Былина о Алеше Поповиче и о том, как перевелись богатыри на святой Руси // Киевские университетские известия. 1883. № 5. С. 237). А. Н. Веселовский утверждал, что первый бой Алеши восходит к бою Ильи с сыном, а второй – к бою Ильи с Идолищем. По мнению Веселовского, мы имеем простую замену имен. Обе былины – бой Ильи с Идолищем и бой Алеши с Тугариным – будто бы представляют собой результат переработки более древнего сказания, отраженного в «Сказании о киевских богатырях» (Южнорусские былины. X). На самом же деле сказание – более поздний, чисто литературный памятник. Несостоятельность мнения Веселовского настолько очевидна, что оно не было принято даже непосредственными последователями Веселовского. Между былинами и «сказанием» нет ничего общего, кроме имен и некоторых деталей, заимствованных сказанием из былин, а не наоборот. В советской науке было доказано, что «сказание» само восходит к былине. (См.: Позднеев А. В. Сказание о хождении киевских богатырей в Царьград // Старинная русская повесть. 1941. С. 135–197.) Рыстенко резко критикует всех своих предшественников, особенно Веселовского; собственная же точка зрения Рыстенко сводится к тому, что «Тугарин» не представляет собой исторического имени, а выводится из древнерусского «туга», что означает «беда». Тугарин – «враг вообще», который «лишь потом, под влиянием змееборства Добрыни… принял черты змеиные». В этом утверждении сказался ученик Веселовского: эпос будто бы превращает историю в мифологию (Легенда о святом Георгии… С. 386–407). Всев. Миллер пытался возвести события и действующих лиц данной былины к историческим событиям и лицам (Очерки… Т. II. С. 87–168). По его мнению, имя Тугарина восходит к имени исторического половецкого хана Тугоркана. Такую этимологию надо признать весьма вероятной. Но когда Всев. Миллер утверждает, что исторический Тугоркан превращен народом в змея, то это явно расходится с действительностью. Эпос никогда не мифологизирует историю. В своем развитии эпос, наоборот, преодолевает и отбрасывает пережитки мифологии. Всев. Миллер утверждает, что бой Алеши с Тугариным отражает поражение половцев, нанесенное им русскими в 1096 году. С этим также нельзя согласиться. Киевский князь Святополк Изяславович после заключения мира с Тугорканом в 1094 году, с целью обезопасить свои области от дальнейших половецких набегов, женился на дочери Тугоркана. Но эта мера не помогла. Русские князья пользовались услугами половцев для своих междоусобных войн. Мы не будем излагать всех частностей этой борьбы. Упомянем только, что Тугоркан в 1096 году осадил Переяславль, где тогда княжил Владимир Мономах. Половцы стали подниматься по Днепру и подходили к Киеву. Они уже разоряли окрестные киевские монастыри и опустошили Печерскую обитель. Тогда Святополк объединился с Мономахом, и половцы под Переяславлем были разбиты наголову и бежали. При этом Тугоркан был убит. Святополк приказал похоронить Тугоркана «акы тьстя своего и врага» (Лаврентьевская летопись) близ Киева. Это событие, по мнению Всев. Миллера, и составляет предмет былины. Мы не будем приводить всех тех натяжек, при помощи которых Всев. Миллер превращает змееборство Алеши в историческую битву. Святополк будто бы заменен Владимиром, хотя Владимир в былине не сражается, Переяславль заменен Киевом, Тугоркан заменен змеем и т. д. Таким приемом можно, конечно, доказать все, что угодно. Тем не менее былина не случайно сохранила имя Тугоркана. Она отражает не отдельные события, а обстановку того времени, что видно из анализа песни.

Илья Муромец и Идолище

Орест Миллер утверждал, что под «Идолищем» подразумевается язычество. Илья – это «изначально православный богатырь», который борется против язычества за торжество христианской религии (Илья Муромец… С. 739–763). М. Халанский резко возражает против такого взгляда и видит в Идолище исторических татар. Каковы аргументы Халанского, можно судить по следующим примерам: русские вынуждены были содержать татарских послов; по Халанскому, это привело к созданию образа обжирающегося Идолища. Татары презирали нищих, и отсюда запрет нищенства, изданный Идолищем, и т. д. (Великорусские былины… С. 88–93). А. Н. Веселовский почти полностью отождествляет былину об Идолище и Тугарине и обе возводит к «Сказанию о киевских богатырях» (Южнорусские былины. X. С. 341–380), о чем говорилось выше. А. М. Лобода отождествляет Идолище данной былины с Идолищем былины о сватовстве Идолища (о ней см. ниже), что является несомненной ошибкой. Всев. Миллер основной интерес сосредоточивает на вопросе о том, какая версия древнее – киевская или царьградская. Этот вопрос решается Миллером в пользу царьградской версии. По нашим данным, дело обстоит как раз наоборот. Идолище для Миллера – басурманство, турки. Он говорит: «Итак, мы предполагаем, что первый слагатель былин имел в виду украсить национального богатыря самым славным „христианнейшим“ подвигом: Ильи Муромец спас славный Царьград, город царя Константина и благоверной царицы Елены, от басурманства, убил Идолище поганое, обнасилившее царя, восстановил веру православную и ее атрибуты: петье‐читье церковное и звон колокольный. Что можно было придумать лучшего, более говорящего сердцу русскому, чем этот подвиг народного богатыря?» (Очерки… Т. II. С. 96). Итак, какой‐то «первый слагатель», чтобы «украсить» подвиг Ильи, который без этого украшения недостаточно интересен, заставил Илью спасти святых Константина и Елену и восстановить в Константинополе церковное пение. Не лучше и объяснение, данное Борисом Соколовым. По его мнению, подвиг Ильи действительно есть подвиг «христианнейший», но «Идолище» – не турки, а языческий идол в самом буквальном смысле этого слова. Соколов даже уточняет, какой идол здесь повергается: это идол Велеса, который, по житию Авраамия Ростовского XV века, был свергнут этим ростовским святым (Былина об Идолище поганом // Журнал министерства народного просвещения. 1916. Май. С. 1–31).

Илья Муромец и Соловей‐разбойник

Главное внимание было обращено не на Илью Муромца, а на Соловья‐разбойника. В. В. Стасов утверждал, что наш Соловей восходит к среднеазиатскому Иельбегену. Одной головой он играет на дудочке, другой – поет, третьей – свистит и т. д. (Собр. соч. Т. III. С. 1111 и след.). Орест Миллер усматривал в посвисте Соловья вихрь, грозу, бурю, а его самого, его гнездо и дом определял как тучу, заслоняющую солнце, то есть Владимира Красное Солнышко (Илья Муромец… С. 254–306). Ф. И. Буслаев находит, что Орест Миллер в своих мифологических толкованиях зашел слишком далеко и что образ Соловья‐разбойника объясняется гораздо проще. Соловей не что иное, как бортник, то есть «древолазец», промышляющий дикий мед (Народная поэзия. С. 275–279). М. Халанский утверждал, что «все черты русской