Лехаим! - Виталий Мелик-Карамов

– Высадили где?

– Там, у леса, – Моня махнул рукой.

– Будем пробиваться. А чего это тебя в партизаны потянуло? Не еврейское это дело…

– Твоими молитвами.

Они добежали до последнего ряда домов. За спиной остались крики и стрельба. Впереди открытая поляна и спасительная черная полоса леса. Бежать по глубокому снегу было невероятно трудно.

Теперь яркий лунный свет предательски освещал две фигурки, которые, проваливаясь в снег иногда по пояс, упорно пробивались вперед. Фима вгрызался в сугробы как бульдозер. Моня по-журавлиному перебирал длинными ногами.

Неожиданно с той стороны, откуда Моня вошел в город, взревел мощный двигатель. Из-за домов выскочил танк и понесся, поднимая фонтаны снега, к ним наперерез.

Хрипло откашлялась танковая пушка. Перед ними взрыв поднял белую стену, которая накрыла Моню. Через секунду она осела на землю, и Фима увидел лежащего Моню с нелепо подвернутой ногой. Снег под ним быстро начал краситься чернотой.

Моня уже не видел, как им навстречу бежали два партизанских подрывника, а третий, старший, тот, что дал ему очки, прижимая к груди плоскую большую тарелку – противотанковую мину, – нырнул с ней под гусеницу танка. От сильного взрыва башню танка оторвало и отбросило в сторону…

Моня пришел в себя от страшного грохота. Над ним по-прежнему висело ночное небо, но без яркого месяца. Оглядевшись, он обнаружил, что лежит на носилках, а недалеко молотил винтом воздух самолет «По-2» – тихоходный биплан, на котором летчики делали в училище первые шаги в небе. Теперь он гордо именовался ночным бомбардировщиком.

Командир специального отряда НКВД «Котовский-Чапаев» наклонился над ним.

– Я тебе на исподнее медаль прикрепил, – проорал он, – «За отвагу». Орден дать не имею права, да и замотают представление из-за пятого пункта. Но ты еврей особенный. Каждую неделю по подвигу!

Самолет снизил обороты, и командир отряда вслед за ним перестал орать.

– Генерала убили, – сказал он.

– Какого генерала? – прошептал Моня.

– Доватора, который тебе первую медаль вручал.

– А Фима?

– Шопенгауэр? Артур, он жив. Примкнул к своим, то есть к кавалеристам. Ну и чуйка у тебя! Не зря я немца сберег! Он тебя с того света вытащил, – и командир кивнул головой в сторону. Моня скосил туда глаза.

Высокий худой пленный немец в расстегнутом тулупе и кубанке со звездочкой руководил погрузкой раненого. Он безостановочно ругался на немецком, через слово вставляя по-русски «…твою мать», причем выговаривая это словосочетание безо всякого акцента.

Раненого, а это был сержант Дыня, пытались разместить в пустотелом фюзеляже самолета, но сержант в специальный люк, устроенный сбоку, не пролезал. Точнее, не входила в проем его нижняя часть, которая в данный момент, перебинтованная, торчала сверху. Со стороны Дыня напоминал подстреленного на охоте кабана.

Моня закрыл глаза. Наконец немецкая ругань прекратилась. Дыню засунули в аэроплан. Теперь наступила очередь Мони. Немец подошел к нему. Взял кисть, начал отсчитывать пульс.

– Normal! Versenen! Нормально! Грузите! – прокричал он. На русском, картавя, это повторил золотушный паренек.

– Мы ему сумели здесь еврейчика найти, толмача, – гордо сказал командир, который по-прежнему стоял рядом. – Что бы мы без вас делали? – искренне признался он. – Ладно, счастливого полета. Будь!

Немец, не отпуская Мониной руки, аккуратно ее сжал.

– Danke! Спасибо!

– И вам спасибо, доктор!

– Вам, дяденька, он только медаль дал, а себя на орден представил, – на немецком успел наябедничать переводчик.

Моню упаковали в самолет быстро и легко.

Они с Дыней лежали внутри валетом. Сержант макушкой к хвосту, Монина голова оказалась за сиденьем пилота. Двигатель зачадил, набирая обороты, потом самолет запрыгал по снегу лыжами, прикрепленными вместо колес к шасси, и завис в ночном небе.

Через щель за спинкой сиденья Моня, подняв глаза, увидел небо. Звуки и запахи пропали. Звезды тихо плыли над ним одна за другой. Потом появилась чуть видимая алая полоса. Значит, летели на восток.

Эпизод 19

Апрель 1942 года

Москва. Сретенка и Варсонофьевский переулок

Моня брел, опираясь на костыль, из госпиталя домой. Точнее, спускался от метро «Проспект Кирова» по бульвару к себе на Сретенку. Москва после прошлогоднего октябрьского бегства была совсем пуста, да и попасть теперь в столицу можно было только по специальному пропуску.

Когда он уже доплелся до Сретенских ворот и начал переходить улицу, его чуть не сбила несущаяся к Садовому кольцу черная «эмка». Неожиданно она резко затормозила, и, открыв заднюю дверь, из нее буквально выпрыгнул невысокий плотный мужчина в сталинском френче, но в цивильных брюках.

– Дядя Моня? – спросил он у длинного седого пожилого мужчины с перекинутым через плечо солдатским «сидором», с костылем, в нелепой короткой шинели, накинутой на плечи и скрывающей худую грудь с золотой нашивкой тяжелого ранения и двумя медалями «За отвагу». – Моисей Соломонович! – уже утвердительно произнес незнакомец, в голосе которого теперь слышались начальственные переливы.

– В чем дело, товарищ? – спросил опешивший инвалид.

– Не узнаете, Моисей Соломонович? – обрадовался «начальник». – Я Коля, Коля, – повторил он, – сын мастера Байбакова с сабунчанских промыслов. Константина Васильевича помните?

– Коля! Не может быть, ты стал такой большой!

– Больше, чем вы думаете! Садитесь, я вас подвезу…

– Да мне тут недалеко осталось хромать. Вот из госпиталя домой добираюсь. А кем ты, Коля, служишь?

– Я замнаркома нефтяной промышленности СССР. Садитесь, подвезу.

– Мне тут пару шагов, Николай Константинович.

– Дядя Моня, как вам не стыдно…

Кряхтя, Моня полез в автомобиль. Замнаркома подал ему костыль.

«Эмка» стояла во дворе дома Мони, дверцы машины были открыты. Моня и Байбаков на заднем сиденье курили, стряхивая пепел на асфальт двора. Шофер околачивался неподалеку.

– Дядя Моня, вам, как герою, хочу предложить одну работу. Вчера вечером, точнее сегодня рано утром, меня вызвали к Верховному.

– К самому, – уточнил Моня.

– Да. И мне Иосиф Виссарионович сказал следующее: «Товарищ замнаркома, немцы рвутся на Кавказ, к нефти. Гитлер сказал, что без нее они войну проиграют. Но и мы без горючего остаться не можем. Поэтому соберите ответственных и знающих людей и уничтожайте скважины, если возникнет угроза их захвата. Не уничтожите, мы вас расстреляем. Уничтожите почем зря, мы вас тоже расстреляем!» – «Товарищ Сталин, – говорю я, – вы мне выхода не оставляете». – «Выход здесь, – говорит он и тычет пальцем себе в лоб. – Думать надо, товарищ Байбаков».

– Расстреляет, – тоскливо резюмировал Моня.

– Это мы еще посмотрим. У меня план есть. Я сейчас еду с Лубянки, заскочу еще в одно местечко за городом, людей подбирать. Вот вас я записываю первым.

– Коля, так я же подчистую списан.

– Дядя Моня, я вас в штаб беру, а не на оперативную работу…

Положив портфель на колени, замнаркома написал пару строчек и расписался.

– Вот адрес, по которому завтра в 10:00 встреча. Это какая-то чекистская контора, моя записка и есть пропуск.

Вздыхая, Моня начал выбираться из машины. Подбежавший шофер помог ему опереться на костыль.

– Поехали, – нетерпеливо приказал замнаркома.

В пустом дворе Моня проводил взглядом исчезающую в арке «эмку».

Моня на всякий случай дернул ручку лифта, бесполезно, и начал медленное восхождение по лестнице.

Он долго пытался провернуть в скважине ключ, пока из-за двери не раздался женский крик:

– Хто лезет на жилплощадь?! Счас милицию кликну!

– Открой, Оксана, это я, Моисей Соломонович!

Дверь распахнулась. На пороге стояла Оксана Дыня в солдатском исподнем, которое распиралось от ее груди и жопы. Кальсоны у нее были заправлены в валенки.

– Салмоныч, родненький, живой, – заголосила Оксана.

– Stehen! Achtung![18] Ты откуда взялась? Ты же к немцам ушла?!

– Как ушла, так и пришла! Жмоты они страшные! Все норовят на халяву! Уберменши …банные!

– Стоп, Оксана! Ты мне зубы не заговаривай. Тебя что,