Лехаим! - Виталий Мелик-Карамов

– Грузовик за вышку, – приказал Фима водителю, – по ней они долбать не будут.

Полуторка, кряхтя, подала назад, скрывшись за переплетением металлических конструкций. Диверсанты проворно разбегались за спинами солдат, готовя вторую линию обороны.

– Моня, не копайся!

– Не ори, все готово. Мы обложили ствол взрывчаткой и одновременно подорвем опоры вышки.

– Минутная готовность, – закричал сверху лейтенант. Для убедительности он вскочил и замахал руками…

– Вниз, идиот! – сложив руки рупором, скомандовал Фима, но из-за гребня уже раздалась пулеметная очередь, и разрезанный трассой лейтенант полетел на землю, нелепо дрыгая ногами.

Фима скривился.

Тут же на верхушку бесконечного холма выскочили мотоциклисты. Не торопясь, змейкой они начали спускаться вниз. Когда тяжелые мотоциклы с турельными пулеметами на колясках, пересекая зигзагами поле с качалками, почти добрались до солдатской засады, наверх, чадя, вылез танк и сразу ударил по бараку. Выстрел танковой пушки совпал с залпом работников охотхозяйства имени наркома Семашко. Мотоциклы закрутились на месте. Парочка оставшихся в живых пулеметчиков пыталась выбраться из колясок, но их тут же уложили повторным огнем.

– Взрывай, Моня!

– Успею.

– Взрывай, сука, пристрелю!

– Пошел, Фима, в жопу, ты ко мне прикомандирован, вот и выполняй мои указания.

– Смотри сюда, Моня! – и Фима вытащил из кобуры тяжелый ТТ.

Танк, выйдя на поле, снова ударил по бараку.

– Командир!

Фима на секунду отвлекся от Мони.

Следом за танком между качалками уже маневрировали бронетранспортеры, рассредоточившись по правилам с двух сторон от лязгающего темно-серого Т-4 с нарисованной собачьей головой на башне. Грузовики, наоборот, остановились на гребне, и из них посыпались солдаты в черной униформе.

– Дивизия «Мертвая голова», знакомые ребята, – весело заявил Фима, обращаясь к главному диверсанту, сидящему в обнимку с динамо-машиной. – Давай, как только они вползут в середину участка, крути «динамо». – И обернувшись в сторону азербайджанца, сжимающего в руках неизвестно откуда взявшуюся винтовку, и Мони, держащего между колен такую же, как у диверсанта, деревянную коробку с ручкой и нервно протирающего очки, рявкнул: – Последний раз предупреждаю!

Но тут танк вильнул в сторону и пошел точно на окоп со взрывателями. В ту же секунду Фима выкатился из окопа и бросился к грузовику. Трасса, выпущенная танковым пулеметом, прошла у него за спиной. Оттолкнув ногой ничего не понимающего водителя, залегшего у передка с автоматом наизготовку, Фима вскочил в кабину, из нее перемахнул в кузов. Из одного из ящиков он достал толовую шашку, из кармана гимнастерки вынул запал, вставил его в отверстие шашки и перелез обратно в кабину. Шашку он положил рядом на сиденье и начал заводить машину. Но стартер крутил еле-еле.

– Ручку вставляй, – заорал он водителю. Стрельба уже шла полным ходом.

Расторопный водитель из-под ног Фимы вытащил заводную рукоятку, вставил ее в отверстие бампера, резко крутанул. Полуторка затряслась. И в ту же секунду загрохотали взрывы по всему нефтяному полю, поглотив и бронетранспортеры, и солдат дивизии «Мертвая голова». Столб пламени от горящей нефти поднялся, казалось, до самого неба по всему горизонту. И тут же из копоти и пламени выскочил танк. Вслед за ним оставшаяся немецкая пехота. Наперерез танку неслась полуторка, невидимая для танкистов. Но неожиданно танк сделал поворот.

– Фима! – завизжал Моня, вскочив на бруствер окопа и уронив динамо-машину. Диверсант моментально сдернул его обратно.

Дистанция между машинами была слишком короткая, и хотя полуторка виляла, трассы танкового пулемета неудержимо приближались к прыгающему на кочках автомобилю.

Метров за двадцать до лобового удара с танком Фима спрыгнул с машины, как прыгают с подножки трамвая. Центростремительная сила тащила его вперед, но он умудрился, почти опрокинувшись на спину, удержаться, перебирая ногами, и тут же рухнуть в незаметный и неглубокий овражек. Раздирая его гимнастерку, руки и лицо, эта сила, еще немного крутя, протащила его по земле.

Танк заполз на полуторку, как бык, оплодотворяющий корову, подминая машину под свое железное брюхо. И когда от полуторки уже ничего не осталось, раздался сильный взрыв. Он опрокинул танк, в котором сдетонировал боекомплект, отбросивший на десятки метров танковую башню.

Моня посмотрел на часы. С момента начала боя, точнее с появления танка, прошло около шести минут.

От всего разведывательного немецкого отряда в живых остались только два водителя грузовиков, которые что есть сил, бросив свои машины, бежали вверх по холму. Но эти два «зайца» были легкой добычей для любого из пожилых солдат-охотников.

Десантники деловито разбрелись по участку, пристреливая раненых эсэсовцев и собирая их штурмовые автоматы. Одного контуженного шарфюрера они все же притащили к той точке, которая считалась местом сбора, у теперь несуществующего барака. Из ледника, выкопанного неподалеку, вылезли нефтяники, которые никуда не ушли. Они бродили вокруг несуществующего барака в надежде собрать хоть какие-то инструменты и свои вещи.

Двое десантников подогнали огромные немецкие трехосные «Манны». Тенты они на всякий случай стащили и прикрепили над кабиной те красные флаги, что обрамляли портрет Сталина на уже несуществующем бараке.

Теперь командование перешло к Моне. Охотники-семашковцы, соорудив носилки из брезента от тентов грузовиков, собирали своих раненых и убитых. Принесли и Фиму. Он, оглушенный, был без сознания. Но когда его собирались поднять на грузовик, он открыл глаза.

– Н-не только, Моня, т-ты герой!

Моня велел начальнику участка оставить людей, необходимых для работы скважины.

– Оружие вам, Вагиф, оставим, взрывайте вышку, если снова немцы припрутся, но это маловероятно. О столкновении они успели доложить, но то, что дальше замолчали и никто не вернулся, заставит их штабистов действовать осмотрительно. Их авиаразведка появится только утром, а к вам ночью уже прибудет прикрытие. Скважина должна давать нефть до последней минуты.

Через два часа грузовики выползли на широкую дорогу, идущую через степь к востоку, небо над которым уже начало набирать темно-лиловый свет. По шоссе шла колонна усталых танков. Пропустив ее, грузовики пристроились сзади, потеснив цепочку накрытых брезентом «катюш». Водители секретного оружия, не привыкшие к такому хамству, отчаянно сигналили наглым десантникам.

– Куда спешим? – крикнул, перегнувшись через борт, десантник.

– Пэтров, Коля?! Это ты? – раздалось с закрытой «катюши».

– Вай, Резо! – удивился десантник. – Ты чего здесь делаешь?

– Охраняем резерв Главного командования. Немцы свернули к Сталинграду!

– Товарищ ученый, разрешите доложить, – крикнул десантник Моне, который находился в другом грузовике. Моня кивнул. – Немцы повернули к Сталинграду!

– Ну тогда им пиздец, – подал голос Фима, лежа на дне кузова.

Эпизод 21

Апрель 1943 года

Одесса. На Ришельевской

По весенней, в цветущих каштановых свечках улице весело шагает невысокий человек с франтоватыми усиками в гестаповской форме с петлицами обершарфюрера. Редкие прохожие стараются не смотреть в сторону черного мундира, прячут глаза, жмутся к краешку тротуара. Даже у проходящих немецких офицеров, козыряющих сотруднику гестапо, на лицах, как правило, или брезгливое, или заискивающее выражение.

Гестаповец ни на кого не обращает внимания. Он доволен собой, теплой погодой и предстоящей встречей с милой дамой. Это легко можно прочесть на его физиономии гуляющего кота, если даже не обратить внимания на букет в его руке. Правда, если присмотреться к напыщенной опоре рейха, не сразу, но можно узнать чекиста Ефима Финкельштейна.

Бодро шагает расслабленной походкой гестаповский офицер, держа большой пук сирени в одной руке и постукивая стеком по блестящему голенищу другой. Шагает, пока не упирается чуть ли не носом в здоровое пузо, украшенное вышиванкой. Фима поднимает глаза и видит не сходящуюся на животе тужурку полицая, повязку с трезубцем и кепи с тем же трезубцем над козырьком, а под ним знакомые поросячьи глазки, которые с ужасом смотрят на Фиму.

– Герр Финкельштейн, это вы?

– А кто же еще, – гордо отозвался Фима.

– Так вы же и трошки немцем не были, герр Финкельштейн.

– Не был, так стал, а ты, Тарас, по батькиной стезе двинул?

– Не