Лехаим! - Виталий Мелик-Карамов

– Да вы входите, входите. Не бойтесь. Что значит простили? В звании повысили – за проявленное мужество в сложной боевой обстановке. Простили, – обиженно протянула Оксана. – К ордену представили. Я за собой полковника люфтваффе привела с рыцарским крестом. Он за мной, как телок, плелся, обещал после плена на мне жениться. Козел немецкий!

– А Сема?

– Сема у меня на привязи. Я ему показала заявление, что он смежника до самострела довел. Вот и обмундирование уже выдали…

И Оксана Дыня потянула за ворот полотняной рубахи, из которого чуть не выпрыгнули два белых шара.

Моня отвернулся.

– И ваш товарищ за меня ручался.

– Какой товарищ?

Тут сексот поняла, что сболтнула лишнего.

– Ну, тот, что нас с Дыней к вам…

– Да, товарищ. Не то что ты и твой Дыня.

– Да не мой уже. Я разведенка теперь.

– А Дыня куда делся?

– Так он теперь в политуправлении. Учит молодое поколение не гнуться перед врагом.

– Это он на собственном опыте испытал.

– Семен уже старший лейтенант, – гордо сказала бывшая жена.

Скинув вещмешок, Моня стоял в прихожей, опершись на костыль. Дальше он пройти не мог, проход загораживала необъятная фигура Оксаны.

– Салмоныч, тут такое дело, комнату смежника его кореша опечатали. Нашу захватил Семен и запер. Я, Салмоныч, теперь в твоей живу.

– Как в моей?!

– А что делать? Теперь у нас одна кровать на двоих, – и Оксана смущенно захихикала. – Ты не расстраивайся, Салмоныч, я за это еще и ухаживать за тобой буду.

– За что за это? – Моня пытался протиснуться к своей двери.

– Ну, за это, – Оксана потупилась и бедром прижала Моню к стене.

Уже начало светать, когда Моня сполз с края кровати. А во всю ее длину и ширину с формами рубенсовской Данаи лежала, раскинувшись, обнаженная Оксана Дыня, почему-то оставаясь в валенках. Сетка на кровати от Мониных дерганий закачалась и заскрипела, Оксана, не просыпаясь, внятно сказала: «Обрезанный мужик – это…» И смачно чмокнула. И оттого что лежала на спине, сладко и негромко захрапела.

Сидя, Моня натянул длинные черные сатиновые трусы, а на голое тело гимнастерку с позвякивающими медалями. Потом поднял с пола кальсоны Оксаны. Прежде чем их сложить и аккуратно повесить на спинку придвинутого к кровати стула, Моня развернул штанины и исчез за ними, как за занавесом.

Потом он поднял с пола костыль и захромал на кухню. С памятного дня конца лета 1941 года на ней ничего не изменилось. Даже газ по-прежнему давали. Моня поставил на огонь чайник, сел на табуретку, закурил и задумался. За окном медленно растекался полноценный апрельский рассвет.

Сверяясь с запиской, Моня добрался до нужного адреса. Ничем не примечательный дом в Варсонофьевском переулке. У входной парадной двери трехэтажного, явно в прошлом доходного, дома висела вывеска неизвестного Моне учреждения. Следуя указаниям караульного снаружи, Моня вошел не в главный вход, а в калитку, врезанную в глухие деревянные дворовые ворота. Теперь он очутился в закрытом широком предбаннике, который освещало несколько ярких ламп, висящих над арочным сводом. Следующие ворота были уже металлические, с большими жестяными красными звездами. Перед ними стояли автоматчики. Моня на всякий случай расстегнул шинель. Один из охранников с лейтенантскими кубиками на синих петлицах прочел записку и сказал:

– Выйдите во двор, слева дверь, второй этаж, комната два-ноль-два. Прошу проходить, не задерживаться.

Другой караульный, в звании старшего сержанта, зачем-то положил руку на кобуру, третий открыл теперь уже металлическую калитку.

Двор, куда попал Моня, оказался просторным, но заставленным военной техникой. В основном это были автомобили различных марок под камуфляжем, но среди них попадались и танкетки, и трофейные бронетранспортеры с закрашенными крестами. Вся техника стояла под навесами с нарисованными на них крышами несуществующих сооружений, поэтому с воздуха военизированный двор, должно быть, выглядел как цепочка складских помещений. Так Моня обнаружил, что в самом центре Москвы находится секретная военная база.

Моня постучал в указанную дверь. Ему открыли, и он оказался в небольшом зале, где уже расселись по рядам молодые ребята в военной форме без знаков отличия. Отдельной стайкой выделялась группа гражданских среднего и старшего возраста, занявшая первые ряды.

На маленькой сцене, точнее на возвышении, стоял стол президиума. За ним уже сидел замнаркома Байбаков, а рядом с ним… курил Фима.

– Присоединяйтесь, Моисей Соломонович! – замнаркома махнул Моне рукой, показывая на свободный стул рядом с Фимой.

Через минуту замнаркома встал.

– Нам предстоит выполнить приказ товарища Сталина. Вчера Верховный Главнокомандующий назначил меня уполномоченным Государственного комитета обороны по вопросам организации и управления нефтяными скважинами и нефтеперерабатывающими предприятиями в Кавказском регионе. Летнее наступление немцев будет, скорее всего, на Кавказе. Гитлер не должен получить ни грамма кавказской нефти, – рубанул рукой воздух Байбаков. Закончил он следующими словами:

– Научный руководитель операции – Моисей Соломонович Левинсон (Моня встал, поклонился). Командир боевой части операции – майор госбезопасности Алан Калоев (Фима кивнул).

Моня, повернувшись к Фиме, спросил:

– Ты теперь дагестанец?

– Лезгин, – коротко, но заикаясь, ответил Фима.

– Давайте выслушаем предварительные соображения товарища Калоева, – объявил председатель.

Фима встал, двумя большими пальцами провел за ремнем на габардиновой гимнастерке.

– Поле скважин на майкопском направлении наступления немцев большое, а силы у нас ограниченные. Все разбиты по группам. Каждая группа принимает участок в пять километров по фронту и на неопределенную глубину. В каждой группе два радиста и сотрудник наркомата нефтяной промышленности. Первый радист с охраной дозорные на передовой, второй – в группе. Каждой группе придается…

– Позвольте, – встрял со своего стула Моня, – уважаемый Аслан.

– Алан, – поправил Ефим, не глядя на друга детства.

– Извините, Алан, не помню, как по батюшке.

– Аланович, – не разжимая рта, просипел Фима.

– Так вот, друзья, – Моня тоже встал, опираясь на костыль. Диверсанты с интересом разглядывали старика в солдатской форме с двумя главными военными медалями «За отвагу». – Бессмысленно так распылять силы. Извините, Адам Адамович…

Фима поморщился, но стерпел.

– Необходимо сразу по прибытии вывезти все оборудование с низкодебетных скважин, а их взорвать. Тогда остается реальный шанс сохранить полный контроль над основными скважинами, дающими почти восемьдесят процентов всей добываемой в регионе нефти, которые в случае отхода придется уничтожать вместе с насосами и трубопроводом…

Зал внимал Моне. Байбаков согласно кивал.

Во дворе, когда все расходились и уехала машина замнаркома, Моня и Фима отошли в сторону.

– Ты знаешь, Фима, я совсем не удивился, когда тебя увидел.

– Пойдем, дважды отважный еврей, выпьем, я угощаю, – ответил Алан Аланович. – Ты, как всегда, самый умный…

– А ты, Фимка, чего заикаешься и дергаешься?

– Контузило…

– И где?

– Под Ровно.

– Где-где? Там же немцы.

– Моисей, много будешь знать – скоро состаришься.

Эпизод 20

Июнь 1942 года

Юго-Западный фронт

По степному шляху неслась полуторка, поднимая за собой столб пыли, похожий на дымовую завесу. В кузове, сложив из ящиков со взрывчаткой нечто вроде лавок, восседал Моня с бойцами специального отряда. Ни одного лица, ни тем более формы бойцов разглядеть за толстым слоем пыли было невозможно.

Относительно чистыми они оставались только у водителя и Фимы, сидевших в кабине. На коленях у Фимы лежала деревянная коробочка с высверленными отверстиями под детонаторы, и на каждом ухабе, когда машина подпрыгивала, шофер бросал опасливый взгляд на дорогие бриджи попутчика и руку с командирскими часами, придерживающую смертельный груз.

Неожиданно из дневного марева возникла группа идущих навстречу и качающихся от усталости людей. Когда полуторка к ним подлетела, оказалось, что это марширует усталый полувзвод, вооруженный длинными трехлинейными винтовками. Вторая часть этого воинского соединения, наспех перевязанная, сидела и лежала на арбе, куда было сложено еще и все солдатское имущество. Арбу тащили два вола, которыми правила хворостинкой девочка лет десяти,