За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

Сдавила сердце обида.

Катерина села на пыльную лавку, оглядела горницу. Снова навернулись на глаза слезы, но она не дала им воли. Решительно скинула гимнастерку, достала из-под печки ведро и заскорузлую тряпку, принесла из колодца воды.

Вода была холодная и приятно остужала руки. Скоро Катерина привыкла к ее студености и старательно терла оконные стекла.

Вымыв лавки и подоконники, Катерина принялась скоблить натоптанные половицы. Изба посветлела. Правда, в ней еще не было должной опрятности и еще не выветрился застоявшийся воздух, но каждый уголок небольшой, как блиндаж, комнаты все заметнее приобретал прежний вид.

Катерина пыталась наметить, с чего начнет завтрашний день. Ожидая его на войне, она была твердо уверена, что будет он светлым праздником. Но, прибрав в доме и осматривая его простенький вид, Катерина увидела подопревшую матицу и надломленную притолочину полатей.

Изба была старая. Ее следовало отремонтировать давно. За те годы, что пробыла Катерина на фронте, ушли последние сроки, когда еще можно было починить дом, и он разом обветшал всеми главными держаками. Примечая старые и новые изъяны, Катерина принимала их как должное, но уже никак не могла поворотить думы в завтрашний день. Заслоненный ветхостью запустевшего подворья, он сразу и окончательно вылинял до будничных забот. С ним не вязалась ни одна красочная подробность, какие придумала она на фронте. Небогатый наряд комнаты каждой вещью знакомого и нехитрого деревенского обихода воскрешал далекое прошлое.

Катерина вспомнила себя маленькой девочкой в красном коротком платьице, потом сразу семиклассницей. И хоть не могла пожаловаться, что обошли ее стороной детские радости, ни разу не споткнулась память о них и увела сразу в серый осенний день, когда соседи и она, тогда уже взрослая девушка, хоронили мать. Этот день Катерина помнила отчетливо: и то, как она бросила на крышку гроба первый ком земли, и то, как шла домой по облетевшим и смиренно неподвижным перелескам.

Сиротство Катерина помнила плохо. В ту пору ей постоянно не хватало времени, чтобы управиться со всеми делами, и, может, поэтому не сохранилось от тех дней ничего, что запало бы в память.

Теперь был черед войне. И она уже, как въяве, встала перед глазами черными кустами разрывов, но тут Катерина услышала тяжелый стук в ворота. Стучали, похоже, давно. Кто-то, видать, рассерженный за столь долгое домогание, давал знать о себе тяжелым дрючком.

Катерина надела гимнастерку и выскочила во двор. Ржавая щеколда намертво прикипела к ушкам запора. Катерина вооружилась как-то уцелевшим вальком, и пока сбивала окалину, из-за ворот доносилось сдержанное кхаканье. По нему Катерина безошибочно узнала смирного и покладистого мужика Кладкина. Распахнув ворота, она пошла навстречу ему и — попятилась.

— Опять, значит, посиделки устроили? Хоть бы постыдились, лешаки неналомные, в доме фронтовички самоуправствовать! — грозно сказал Кладкин, выдвигая перед собой длинную палку, и осекся: — Никак хозяйка пожаловала?..

— Кого это ты, дядя Степан, так неласково? — едва сдерживая смех, спросила Катерина.

— А парней, лешак их побери. Прошлой осенью как-то застал я их в твоей избе с четвертью самогонки, а нынче, как увидел свет, думаю, опять, поганцы, забрались… — все еще сердито доложил Кладкин, а немного отмякнув голосом, сказал: — Ну, здравия желаю, товарищ гвардии старший сержант.

— Бери выше.

— Кха! Старшина! А ведь не писала, — обиделся Кладкин.

— Не успела, перед самой демобилизацией присвоили.

В доме Кладкин отдал должное расторопности Катерины, исследовал стол, но, не найдя ничего, что, на его взгляд, заслуживало бы внимания, сел на единственную табуретку к печке. Видя, как смущенно и виновато отводит Кладкин глаза от ее чемодана, Катерина пожалела, что не разжилась бутылкой водки. Она была очень рада, что ее первым гостем оказался Кладкин. Обремененный большой семьей, он трудно сводил концы с концами, бесплатно помогал ей мужской работой и только изредка, когда была в доме Катерины водка, не отказывался выпить. Чтобы не порушить его уверенности, Катерина достала из чемодана хлеб, консервы и небольшую склянку плохонького спирта.

— Уж извини, дядя Степан, другим не запаслась. Видела, как при нужде этим обходятся, — сказала Катерина.

Кладкин взял со стола склянку.

— Ну, этот крепко шибает, — оживился он. — В госпитале таким же пробавлялись. В палате вроде бы все чинно, благородно, а выздоравливающие все равно что только с позициев — лежат недвижимо.

Кладкин вызвался помочь. Он нарезал хлеб, открыл консервы.

Катерина не любила запах спирта, но теперь храбро нацедила себе четверть стакана, а все остальное опорожнила в солдатскую алюминиевую кружку. Кладкин принес воды, со знанием дела разбавил спирт, но пить не торопился.

Война для него кончилась в самом начале. Тяжело раненный в руку под Можайском, он пришел домой в чине младшего сержанта и теперь, видно, соблюдая субординацию, ждал, когда выпьет старший по званию.

— Со встречей, дядя Степан. — Катерина коснулась стаканом кружки Кладкина, чувствуя, что сказала совсем не то, что полагалось говорить в этот день и что держала она в уме.

— Со встречей, Катерина, — так же буднично подхватил Кладкин и, будто боясь уронить полную кружку из дрогнувшей раненой руки, нарушил субординацию, выпил первым.

Катерина глотнула, зажмурилась и сидела так, пока не ушла изо рта полынная горечь, не улеглась боль в обожженном горле. Она не видела, как смахнул Кладкин слезы, как тер переносицу здоровой левой рукой, а когда открыла глаза, он сидел все так же ссутулясь и все так же держал перед собой порожнюю кружку и маленький кусочек хлеба.

Кладкин заметно сдал. Он основательно усох, и былая сутулость кряжистого мужика явственно обозначилась горбом.

Катерина подала ему свой недопитый стакан.

— Нет уж, девка, будет. Не прежние годы.

Он съел хлеб, поставил на стол кружку. Потом достал кисет и свернул толстенную цигарку. Катерина сполоснула посуду, убрала со стола. Кладкин курил. И по тому, как медленно умалялась самокрутка, Катерина поняла, что хмель только