Том 1. Великий град трепангов - Венедикт Март

Кобыла как раз занемогла – пасмурнится, неможется; – куда там через два села, на село не доскачет.

– «Ну», – думает Син-дзы: «что задумываться – „Дядю“ впрягу, хоть и даль – пристанет Дядюшка, что ж станешь делать, коль на „надо“ угораздило».

Так по причине и довелось с «Дядею» на ярмарку съехать.

* * *

Вкруг припоселкового колодца на поле пораспахнулась большая бойкая ярмарка, – на году первая.

Народу, – ни пройти, ни проехать…

Распряг Син-дзы передышать «Дядю» и так пустил, без привязи, – уж больно надеялся на него: «никаких хлопот не допустит – умная конь!» – думал Син-дзы.

И, как раз, точно человек, переступая в сутолоке промеж, людей, телег и товаров всяких, запросто по земле накиданных, заходил «Дядя», важно так по ярмарке, словно к чему то прицениться желая.

Люди дивятся, толкуют на него:

– «Ладной конь!» –

– «Добрый конь!» –

– «Крепкой конь!..» –

Так со всех сторон и сыплется.

Тот в зубы заглядит.

Иной по морде к ноздре растопыренной ладонью проведет…

Этот шлепнет любя по заднице – опрокинутой пятерней костяшками.

А вот и овса в горсточке к зубам сунут…

– «Не продажный ли коняга?!»

– «Дурной продавать такого»…

Увлекся Син-дзы закупками да сговорами с купцами, «Дядя» и отстал от него в сторону.

И не думает о коне.

Только вдруг зазвенело, зашумело, затрещало – поодаль. А потом – и крик, и шум неладный с того же места… разобрал: – коня на чем свет костят…

Вздрогнуло сердце… Син-дзы – ну на шум.

Так и есть: «Дядю» за уздечку сдерживает кто-то, а «Дядя» отбивается, по черепкам горшечным перебитым переступает боком, – не дается…

А вокруг народ ходит, без толку переспрашиваясь…

Пропустили Син-дзы к коню, – узнали – его конь.

Не успел протискаться, – с криком налетел к нему горшечник, старый знакомый из соседского села – корявый Ван-вей…

– «Это твоя, сказываешь?!. Эх, ты пень расторопный!.. Разве можно шалопаю такому волю отпускать?! Голова твоя сучковатая! Коня такого спелого, по чужим товарам хозяйствовать допускать, голова твоя молодая!.. Ишь, – он все мое добро распотрошил – три горшка пощадил. Поплатишься ты, голова твоя заштопанная! – Не то, коня отберу!»

– «Не кипятись, Ван-вей. Ведь ты не конь – горшки разбивать! Проглоти на минуту язык, коль выпирает, аль откуси малость… Что ж делать – заплачу тебе сполна, – мой конь! Сосчитай расход, – займи язык, чтоб зря на воздухе не болтался…»

– «Ну и заплатишь!»

Горшечник принялся пересчитывать цену перебитой посуды. Насчитал семь рублей двадцать копеек и вымолвил.

Впервые огорчил «Дядя» Син-дзы. Син-дзы взял коня под уздечину, отвел печально и замотал головой:

– Что же, Дядюшка, ты сделал со мной. В какой расход ввел меня! Отдам,

вот, деньги и не останется на покупки, – так с голыми руками и вернусь в фанзу!.. ох, Дядя, Дядя!

Подслышал и залюбопытствовал горшечник:

– А к чему ты его? дядей называешь? Ведь, я с твоим покойником дядей в ладах жил. Не пристало обижать покойника – лошадью обзывать, голова твоя молодая.

Син-дзы порассказал Ван-вею все: и про дядины рассказы о долге, и про сон, и про рождение дядьево через жеребца…

Полез было Син-дзы рукою за пояс – деньги вынуть, но горшечник вдруг обмяк, схватил его за руку, остановил:

– Не трудись, Син-дзы… не надо мне вовсе твоих денег… Я, вишь, твоему дяде покойничку так и остался, не выплатил, а был должен как раз 7 р. 20 к. – копеечка в копеечку… Вот он и пришел за своим долгом… квиты теперь…

Гадальщик

У дверей харчевни

Стол гадальщика стоит.

Старец чужеземный

«Завтра» каждого таит.

  Три монетки медных,

  Тушь и кисть на тростнике,

  Книги строгие отметок

  Ожидают в уголке.

Изредка прохожий

Остановится гадать

И старик находит,

Что судьба готова дать.

  Мудро и спокойно

  Отмечает всякий знак, –

  И медлительной рукою

  Тайны сдвинута стена.

Длинными ногтями

Придавил морщинки лба

И сонливо тянет

Напряженные слова.

  Тайны покупатель

  Отсчитал на стол гроши

  И опять гадатель

  Тайну «завтра» сторожит.

Три монетки медных,

Тушь и кисть на тростнике,

Книги строгие отметок

Ожидают в уголке.

Три солнца*

Истории моей смерти

[1921]

I

Вместо Солнца в тот день взошел Каравай Хлеба.

Ароматные лучи заливали землю.

И люди потянули глаза и руки к новому солнцу.

Миллионы тянулись жадно.

Хлеб карабкался по небу, дразня людей и всю тварь земную.

Люди бешено гнались за солнцем и на закате настигли его…

Разнесли по крошкам новое солнце по всей земле.

<…> солнце голод[ные люди]

II

В день второй вместо Солнца на востоке выступило зеркало.

В полдень зеркало опрокинуло в себя всю землю и всех людей.

На закате зеркало стряхнуло прочь землю и людей и задернулось ночью.

III

В день третий вместо солнца взошел каравай хлеба, отраженный в зеркале.

И снова, как и в день первый, люди тянулись глазами, руками, бешено гнались.

В полдень зеркало опрокинуло в себя людей.

И люди тщетно вгрызались в хлеб отраженный.

Бесплодно!.. Бесплотно!..

На закате люди настигли солнце третьего дня.

Но хлеб недостижимо таился в зеркале.

Люди втащили зеркало с отраженным хлебом на землю.

И века горят глаза миллионов у зеркала над хлебом.

Зеркало блекнет тускло.

Плеснь и ржавчина выступают в отраженном хлебе.

А люди над ним снова и снова…

Скомкай сердце и вышвырни в века.

Пусть болтается под ребрами бессмертия…

Россия без «Ъ»*

Синий Благо-Весть

(1921)

ИВАНУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ

РЯЗАНОВСКОМУ

посвящает

автор

Август 1921 год

Харбин

Перо взъяренное из ножн!

Перо отравленной стрелой –

Тревогу траурную множь,

Сердца ожогами открой!

«Не страшен ты, – без имени милльонный!..»

Человечьему мясу краснокожей поэзии

выблюдку толпы – поэту желудочного

сока – Маяковскому – автору

«150000000»

Не страшен ты, – без имени милльонный!

Не грозен ты, бесчестный без лица!

Главы поэт презренно не приклонит

Перед толпой – рабыней палача!

Так что ж: вас тысячи милльоны,