Ромодановский шлях. Забытые победы - Даниил Сергеевич Калинин

- Карабины убрать, пистоли к бою!

Следуя собственному приказу, Петр первым извлек из ольстры трофейный польский самопал – впрочем, расстояние для его использования пока еще чрезмерно… Между тем, ведомые Астахов Глуховым донцы уже развернули лошадей назад, к рейтарам – уходя от столкновения с татарами. Но опытные степные воины, казаки не хуже ногайцев принялись бить в сторону ворога из луков и карабинов, развернувшись в седле! Причем стрелять вольные воины принялись именно по лошадям ворога, выбивая одного за одним уставших коней… И замедляя уцелевших степняков вынужденных осаживать своих скакунов – чтобы те не врезались в уже павших на землю!

А кто-то так и не успел вовремя затормозить – полетев через голову уставшей лошади, споткнувшейся о внезапно выросшее на ее пути препятствие…

Благодаря чему расстояние до врага сократилось до пистолетной дистанции боя – и буквально всем своим нутром почуявший, что время настало, Петр воскликнул звенящим от напряжения голосом:

- Пали!!!

Грохнул залп самопалов – и еще не успели всадники вырваться из порохового облака, как Бурмистров звенящим от напряжения голосом воскликнул:

- Сабли наголо! Уразь!

- Ур-р-р-а-а-азь!!!

- Ялла!!!

Уже едва ли не в последний миг степняки развернулись в седлах, вскинув луки – встретили рейтар стрелы, ударившими в упор. И как бы ни старался Петр скрыть своих солдат за дымом сгоревшего пороха, мешая ногайцам целиться – все же одному рейтару стрела угодила точно в лицо. Со страшным криком боли и отчаяния тот полетел с коня – почуяв близкий конец, но еще не поверив в него… Этот крик словно ожег душу Бурмистрова. Сгорая от ярости к ворогу да отчаяния за павшего товарища, он приподнялся в стременах – и, поравнявшись на скаку с ближним ногайцем, Петр обрушил на него страшный удар сабли с протягом, развалив тело бездоспешного степняка буквально до седла…

Стоит сказать – этот удар Петру дался впервые в жизни.

Сильно поредевший отряд татар встретил рейтар яростными криками – и сверкающими на солнце клинками, бешено пляшущими в руках обреченных. Но в большинстве своем набранные из числа детей боярских, солдаты «нового строя» не уступают поганым в выучке – многократно превосходя ворога в ближнем бою за счет надежной брони… Лязг металла и вопли увечных огласили степь – а к месту схватки ринулись уже и донские казаки, и нежинцы… Пара сотен шагов им до сражающихся – считанные мгновения на хорошем скаку!

Хотя в сече порой и одно мгновение становится гранью между жизнью и смертью…

Петр сошелся в сече с рослым татарином. Яростно скалясь, тот отчаянно рубанул, силясь дотянуться до головы капрала – и сабля его пронзила воздух столь стремительно, словно атакующая гадюка!

- Смэрть урус!

- Хрен ты угадал…

Петр не успел вскинуть дедовский клинок блоком – но в последний миг все же уклонился, сместившись в седле вправо… Так, что острие вражеской сабли не сколько ударило, сколько соскользнуло по шишаку вниз, бессильно царапнув кирасу. Но ведь как же загудело в голове! Сцепив зубы от боли, Бурмистров резко рубанул в ответ, покуда враг открыт – и его клинок молнией разорвал воздух, рассекая бок врага... Татарин издал крик боли – но попытался дотянутся до рейтара уже на противоходе! Однако на сей раз Бурмистров сумел защититься, приняв вражеский удар на гарду – и тотчас рубанул наискосок, сверху вниз, перехватив елманью ключицу здоровяка… Тяжело выдохнув, ворог уже безмолвно рухнул под копыта коня.

А сам Петр, опомнившись, зычно воскликнул – силясь перекрыть голосом звуки боя:

- Языка возьмите! Хоть одного языка!!!

В воздухе витает смесь пота, пороха и крови – а крики и звуки схватки слились в единый вой иерихонских труб. Впрочем, исход схватки был предрешен до ее начала – полторы дюжины поганых уже валяются на земле, в то время как рейтары покуда не понесли потерь… Ну, если не считать раненых, чьи руки все же достали татарские клинки. Жаль, конечно, что из брони у русских рейтар остались лишь шишаки, кирасы да изредка наручи… Другое тело у немецких «черных всадников», сражавшихся в трехчетвертной броне в Тридцатилетнюю войну!

Правда, в таком доспехе за татарами уже никак не угнаться…

А последние, заслышав крик новоиспеченного капрала, принялись бросать сабли наземь, поднимая руки – каждому хочется уцелеть, выжить, став языком! Благо, что поспели в сечу и казаки – а ведь те басурман редко берут в полон…

- Разумеете, стало быть, русскую речь?

Петр заговорил хриплым и усталым голосом, все еще кривясь от боли в голове – но было в нем нечто столь неуловимо грозное, что выжившие басурмане принялись спешно кивать головами.

В принципе, учитывая число русских невольников, ежегодно пополняющих татарские кочевья, удивляться особо нечему…

- Ну, коли так, вот вам единственный шанс уцелеть – скажите, кто знает, в какую сторону поскакал ваш мурза, и будите жить. Нет – сами понимаете!

Последние слова прозвучали с едва скрытой угрозой – и тотчас один молодой татарин визгливо воскликнул:

- Мурза Нуреддин-бей к броду через Днепр поскачет, не иначе!

Бурмистров хрипло бросил:

- Что к броду, это понятно… А на пути к нему где встать может?

Силясь спасти жизнь, молодой татарин вновь первым воскликнул:

- Да у колока встанет, где мы прошлую ночь коротали. Там родник бьет, вот и деревья растут… Дубы растут, большие и высокие дубы!

Бурмистров сощурился, припомнив схожую по описанию рощу – в то время как всполошившиеся татары закричали и на молодого, и обращаясь к капралу:

- Нэ вэрь ему, врет!

- В другую сторону ушэл мурза…

- На полудень поскакал!

Но как же отчаянно сверкают глаза молодого нукера, какой же в них плещется первобытный страх, ужас! Глаза же других татар сверкают хоть и отчаянно, но зло – могут и оговорить по глупости, лишь бы себе жизнь выторговать, а могут и нарочно… И мурзу выручить – и самим дождаться удобного момента, да сбежать в степь в ночную пору!

- Ну-ка тихо!

Громогласно рыкнул Петр, заткнув испуганно осекшихся татар – после чего вновь обратился к молодому нукеру:

- Ладно ты чешешь по-нашему. Откуда так хорошо язык знаешь?

Татарин обрадовано сверкнул глазами, быстро затараторив:

- Тум я, добрый господин! Тум – мать моя русская наложница, выучила языку…

- И как же звать тебя, тум?

- Мамедом, добрый господин! Но мать в детстве величала Мишей!

Коротко хохотнул Бурмистров, видя, как почернели с