Дитя чумного края - Натали Абражевич

Порой он спрашивал о том, что рассказал. Когда Йерсена в первый раз ответила, с уверенностью повторив все то, что Йотван говорил про Духов Запада, какие покровительствовали работе на земле, про Духов Юга, что не знали равных в силе, чтобы уберечь посевы, и всех остальных, старик ужасно больно всек ей хворостиной.

— Не смей коверкать! — кричал он. — Там было “охранить”, не “уберечь”!

Она тогда обиженно смотрела на горящий красный след, а тот все бесновался.

— Каждое слово важно, — учил он, — каждое слово ценно! И ни одно нельзя забыть или же изменить. К нам сквозь века дошел бесценный дар — летопись тех времен, когда мы были к Духам так близки! И непростительно так обращаться с этим даром — это вам не песенка похабная, чтобы хоть все слова сменить — а все едино! Каждый из вас, тупиц, заменит по словечку и в этом искаженном виде понесет святые строки дальше. За вами повторят другие и заменят что-нибудь еще, а следующие — еще. И так родится ересь. И повторится снова то, что было на Ильбойском полуострове. Хотите этого? Хотите, чтобы снова много верных братьев пало? Вы, бестолочи, здесь сейчас именно потому, что там, на западе, вспыхнула погань нечестивая и мерзкая, и ваши мамки с батьками мертвы именно потому. Нет! Непростительно забыть ни слова, ни строки! Вы выучите все, иначе я вам ух! — и он тряс хворостиной.

Покончив с книгой, он приказывал им взять дощечки — порою в глине, а порою в воске — и выводить на них слова, учась писать. Дети скребли по ним тонкими палочками — получались лишь каракули, и из-за них старик стегал всех по понурым спинам и рукам.

— Учите буквы! — говорил им он. — Учите! Это самое простое, чем вы Орден можете за милость отблагодарить.

И так изо дня в день. Йерсена быстро перестала отвечать, пока не спросят ее лично, прятала глаза и про себя клялась: все, кто ее обидели, однажды ей ответят — и этот вот старик, и рыцари, и мерзкий Йергерт…

После занятий их ждала работа. На ноющих ногах все волоклись к приютской спаленке, где грузная строгая женщина, чье имя так никто и не назвал, давала поручения. Порой везло и доставалась легкотня, но иной раз и что-то сложное.

В тот раз Йерсене было велено отдраить комнату на третьем этажа. Та про себя вздыхала: воду далеко тащить и со двора, и с водосборника на крыше — с того даже дальше. Вот только выбора-то не было, и она поплелась с ведром во двор, теряясь в коридорах.

Дети болтали в спаленке, что в резиденции Верховного Магистра чудо есть: два краника в стене, какие подавали воду — только покрути. Она не знала, правда или нет, но горячо завидовала — ей бы было легче, будь здесь так, но дом конвента мог похвастаться только колодцем во дворе.

Ведро пришлось набрать неполное, иначе бы не унесла, и она знала, что придется ей ходить еще не раз. В комнатке, как показывали, вытирала пыль, щеткой выскребала трещинки и щели, силилась быть аккуратной, ничего не упускать — чтобы не наказали за небрежность. Вниз в самом деле бегала с ведром еще не раз.

В последний уже вечерело и смеркалось, стылость наползла со скал. Возле колодца во дворе стоял отряд из рыцаря и нескольких серых плащей, вернувшихся откуда-то с предместий — ездили селян избавить от очередной напасти. Теперь же они жадно напивались и небрежно ополаскивали сапоги, и стоять возле них с ведром Йерсена застеснялась — пошла к дальнему колодцу в форбурге.

Она с усилием крутила ворот, до какого в верхнем положении едва ли доставала, когда снуло неживые сумерки прорезал крик. От неожиданности она отпустила руки, и ведро ударилось о воду где-то в глубине.

Кричали возле скал. Йерсена сунулась туда, но различила только то, как темный силуэт утаскивал визжащего мальчишку вверх по тропке — они быстро затерялись в полумраке. Крик стих с опозданием.

Никто не обратил внимания.

— Там… утащили… — попыталась было она указать полусестре, лениво глянувшей вверх на ходу.

— Ага, — ответила она. — Вам говоришь не лезть по вечерам на тропы, а вы вечно там. Вот, может, ты хоть уяснишь теперь.

Йерсена пальцами прикрыла рот, не в силах отвести взгляд от темнеющей тропы, и лишь тогда опомнилась, когда ей примерещились глаза, смотрящие из темноты в ответ. Тогда она заторопилась вытащить ведро и почти побежать наверх, подальше.

Надраивать старые вещи было скучно. И даже удивление и страх быстро сменились отупляющим унынием, когда вокруг сомкнулись стены, а возня сморила. Сюда бы не достал взгляд красных глаз.

Йерсена пялилась в окно, но думала не о мальчишке, что исчез в горах, и не о том, как удивительно спокойно все воспринимали это — о занятиях. Ей чудилось, что если она будет больше знать, и если выучит, что только можно, то сумеет все понять. И это безразличие к тем, кто спускался с гор, и странную и чуждую ей жизнь… Даже войну и то, зачем она нужна, то, почему так надо было вырезать деревню, принявшую чужаков радушием и хлебом… А еще думалась, что если все поймет, то сможет отомстить — за страх, за боль, за одиночество и за обиды, за каждый след от хворостины, что горел на коже, и за глупую работу.

Если бы только дали ей дощечку на ночь, она выучила бы уже все символы, что им показывали — только ведь и надо, что побольше их писать. На вид она их даже будто бы уже запомнила — и от того только обиднее. Если б не глупая работа, не бессмысленное натирание полов — уже бы знала все. Она пришла сюда, чтоб выучиться, а учили ее только убираться и трудиться — и она была до жути недовольна.

И тут ей пришла мысль. Она нашла в камине уголек с остреньким краем и взялась писать — в углу, где между сундуков торчала белая стена. Старательно выписывала буквы, повторяла про себя, как наставлял старик: налево не заваливать и вверх так не тянуть.

Ряды неловких символов тянулись по стене. Йерсена и не замечала, как летело время, пока вдруг не осознала: вокруг совсем темно.

— Чего ты тут в потемках? Все закончила?

Строгая женщина взялась в дверях, казалось, ниоткуда. Она зашла, неся фонарь, и от него зажгла