Дитя чумного края - Натали Абражевич

Слюни и сопли вымарали простыни, лишь слезы он сдержал. И, скалясь и скуля, пытался вырваться или хоть упереться, только руки путались в бессчетных простынях.

— Ну хватит! Хватит! — кричал он, и где-то на краю сознания прекрасно понимал, что сорванный надрывный плач по брату Вингарду он не перекречит. — Не смей!

Рванувшись еще раз, он влетел в стену лбом, но все-таки сумел освободиться, отскочил и вжался в угол, пачкая ногами чистое белье.

Вельга дышала тяжело.

— Не сметь? — переспросила она между вдохами.

Йергерт смотрел затравленно и мешкал, только все-таки решился вякнуть:

— Да, не смей!

Она нехорошо прищурилась.

— Отец мой — рыцарь! — еще более тонко и жалко пискнул Йергерт. — Не смей так говорить, как будто он какой-то жалкий идиот. Он рыцарь! И герой! А ты…

— А я?.. — переспросила она вкрадчиво, когда он замолчал.

— А ты — никто, — почти что шепотом договорил мальчишка. — Полусестра. Простая баба. И без крови и без рода, и твоя работа — вытирать тут жопы всем. Ну а отец мой — рыцарь Дома Сорс Геррейн! И я таким же буду рыцарем! И ты должна нас уважать и почитать!

— Ах рыцарем ты будешь! — взвилась Вельга. — Рыцарем! Да хера с два! Я мужа потеряла с этим рыцарством, но сына — не отдам! Не смей, молокосос! И думать позабудь! Ты в Орден попадешь через мой труп, усек?!

— Ты говоришь как еретичка! — пискнул он. — Нас учат, что из-за таких вот малодушных все зло и случается. А я исправлю все, как стану рыцарем! И за отца я отомщу, и каждого еретика убью! Понятно тебе, да?!

Лицом Вельга заледенела. Сжала кулаки, втянула воздух через нос, и крылья его, побелевшие, дрожали.

— Ну хорошо, — произнесла она с обманчивым спокойствием. — Так хочешь сдохнуть? Или как отец закончить? Хорошо! Пошли!

— Куда?!

Она рванулась к нему, запросто сломила слабое сопротивление, стащила Йергерта с кровати. Он кричал и отбивался — безуспешно.

— Куда-куда! Пойдешь повесишь ленту по себе на древо! Хочешь сдохнуть — сам себя похорони!

И она волокла его к двери, словно забыв, что там полно людей. Мальчишка, растерявший смелость, рвался и орал, давясь слезами.

— Не хочу! Я не пойду!

— Пойдешь!

Он завизжал еще пронзительней, рванулся и под треск рвущейся ткани все же высвободился и мигом полетел к двери, лишь краем глаза разглядев, как Вельга оседает на пол и рыдает.

Йерсена бухнула об пол ведерко щелока, и рядом скинула перчатки из дубовой и затертой чуть не насквозь кожи, щетку, тряпки. Вздохнула, поплелась к колодцу за водой.

Брат И́штван проходил здесь, сунув вилку в рот, споткнулся — два зубца воткнулись в небо до упора, насмерть. Кровь растеклась большим пятном и въелась накрепко.

Йергерт воспользовался случаем и подобрал перчатки, сунул их за пояс, скрылся вновь, бесясь, что девка ходит слишком медленно.

Он предпочел бы от души плеснуть ей морду все это ведерко — видел, как слезает кожа и какие жуткие ожоги остаются после щелока — но опасался: по коридору то и дело кто-нибудь сновал. И потому вместо того он терпеливо ждал.

Одно он знал наверняка: она поплатится. И за отца, больного и увечного, и за усталую, озлившуюся мать. Пусть это недостаточная плата за страдания его семьи, но это что-то, а со временем он отомстит и беспощаднее. В конце концов, орденским братьям ведь положено карать еретиков. Особенно таких жестоких и прогнивших, как родившиеся в Линденау.

Из-за угла он наблюдал, как девка возвратилась и в недоумении осматривалась, как искала запропавшие куда-то краги, как втянула голову, поняв, что ей влетит за их потерю так же, как и за немытый пол. Как наконец решилась и взялась за щетку, обмакнув ее в ведро едва-едва, чтобы не прикоснуться пальцами…

Дочь проклятого комтурства здесь получала то, что заслужила, и он был собой доволен.

С не меньшим удовольствием он позже видел, как ругалась воспитательница Бри́нья и секла девчонку по и без того красным рукам.

Он предпочел бы делать это сам.

* * *

Серое, мутное и неказистое, небо казалось низким до того, что длинные вихрастые клубы дымки тумана с ним сливались, прятали вершины гор. Оттуда эта дымка скатывалась по ущельям, длинными клоками оползала и тянулась вниз; самый проворный из таких клоков лизал Орденский флаг краем белесой поволоки: тот набух и напитался влагой. Нечастые порывы ветра не могли заставить его развеваться, и он сыро щелкал, точно самая простая тряпка.

В такие дни толком не рассветало, света в замке было мало: и в полдень приходилось жечь светильники. Они казались блеклыми и неестественными, не способными прогнать рябящий полумрак; дрожь пламени лишь раздражала своей суетой.

Йерсена волоклась по коридору. Забинтованные руки ныли — и от щелока, и из-за хворостины. Ее так утомила отупляющая боль, что сил придать ей хоть какое-то значение уж не было. Она бездумно шевелила пальцами, не в силах прекратить; от этого боль делалась заметнее, но и сносить ее так было проще.

По вечерам, когда все затихали в детской спаленке, ей, как всегда без сна смотрящей в потолок, порою приходила мысль вот этими вот самыми зудящими руками взять подушку и тихонько ненавистного мальчишку придушить.

Он ей признался. И со спесью тряс перед лицом украденными крагами и заявлял, что девке из еретиков не будут верить, если она обвинит его, поэтому пусть не пытается. Ничто не помешало ему отхлестать ее перчатками по раскрасневшимся щекам, и убежать только тогда, когда глухое эхо донесло чьи-то шаги. Он напоследок заявил, что вот такая еретическая погань должна гнить на Полуострове или сидеть в темнице, где ждут казни те, кого оттуда привезли. И что он сделает все, чтобы она отвечала, как они.

За что ей отвечать, она так и не поняла.

Теперь же подходил к концу второй осенний месяц. Осталось два денька: сегодняшний да завтрашний — и вот уже начнет отсчитываться первая декада третьего. Она дохнет на лужи серебром несмелого и ломкого ледка, сожрет и растворит немногие еще не потерявшиеся краски; останутся лишь ветки, скалы и туманы — армия нечетких силуэтов в светлой пелене, ведомая своим извечным господином — Повелителем Туманных Троп. Вступало в силу его время.

Йерсена попривыкла шнырять меж людей, и шла теперь в общем потоке ловко, хоть и не спешила — не хотелось ей. Ее ждала лишь новая работа, от какой сильнее разболятся руки, и отсрочка