Его пленница. На грани ненависти - Дарья Милова

— Чё? — у неё аж брови взлетают.

— За Савелия Троицкого, — выдыхаю.

На лице Киры сначала шок, потом откровенное отвращение.

— Ты шутишь. Этот ублюдок? Он же… ну, ты знаешь, кто он!

— Знаю, — перебиваю я. — Но отцу всё равно. Для него это «союз, который принесёт семье всё, что нужно».

Кира фыркает.

— Союз, блядь. Это же договорняк.

Я поднимаю взгляд от чашки.

— Он даже сказал, что мы виделись один раз, и этого достаточно. Слышишь? Один раз.

Кира всё ещё сидит, сжимая чашку, но я уже знаю, что хочу сказать — и, чёрт возьми, мне плевать, как это прозвучит.

— Я понимаю, что свадьбы не избежать, — начинаю, чувствуя, как в груди растёт злость вперемешку с какой-то обречённой ясностью. — Отец всё уже решил. Свадьба — это не вопрос «если», это вопрос «когда».

Я откидываюсь на спинку стула, скрещиваю ноги и продолжаю:

— И понимаю, что то, что между мной и Вадимом… — я усмехаюсь, но это больше похоже на оскал, — это не про вечность. Мы сжигаем друг друга, и однажды это пламя просто выгорит.

Кира чуть щурится.

— Но ты всё равно с ним?

— Да, — отвечаю слишком быстро, слишком честно. — Потому что сейчас я хочу, чтобы каждое прикосновение, каждое его «Беда» у меня в ухе, каждый раз, когда он держит меня так, что я забываю своё имя, — всё это было моим. Я хочу это прожить до конца, без остатка.

Я наклоняюсь к ней, шепчу почти заговорщицки:

— Пусть потом я окажусь в золотой клетке с этим ублюдком Троицким… но перед этим я буду жить. Так, что мне хватит воспоминаний, чтобы не сойти с ума в его постели.

Кира моргает, потом фыркает.

— Ты ненормальная.

— Я знаю, — улыбаюсь, делая глоток кофе. — Но лучше быть ненормальной с ним… чем нормальной с тем, кого ненавижу.

Мы замолкаем на пару секунд, а потом она добавляет, уже с тем самым её опасным прищуром:

— Ну что, Лазарева… тогда тебе нужно успеть всё. И, судя по твоему лицу, ты уже строишь план.

Я усмехаюсь и, не отрицая, отвечаю:

— Ага. И ты, возможно, будешь частью этого бардака.

Я ставлю чашку на блюдце и смотрю на неё чуть пристальнее.

— А что у тебя? — спрашиваю, делая вид, что просто из любопытства, но на самом деле вцепляюсь в каждое её движение. — Ты какая-то странная после того вечера… Или ты со своим таинственным мужчиной всегда такая?

Кира мгновенно делает невинное лицо, отпивает кофе, будто это способ отрезать разговор.

— Ничего нет.

— Ага, конечно, — я закатываю глаза. — Я знаю тебя девять лет, Кира. Мы с тобой со школы. Если я вижу, что что-то не так, значит, оно точно не так.

Она опускает взгляд на стол, крутит ложку, как будто думает, стоит ли вообще открывать рот.

— Ева… — начинает она медленно, — некоторые вещи лучше не трогать.

— Да брось, — подаюсь вперёд, опираясь локтями о стол. — Я же вижу, что у тебя в голове сейчас целый сериал идёт. Давай, выкладывай.

Кира закусывает губу, и это уже само по себе ответ.

— Ты всё равно не отстанешь, да?

— Даже не надейся, — я ухмыляюсь, но внутри уже знаю, что она сейчас скажет что-то, от чего у меня мурашки побегут.

Кира долго смотрит на меня, потом резко выдыхает, словно сбрасывая с плеч тяжёлый груз.

— Ладно, — говорит тихо, но с каким-то странным вызовом. — Я сплю с женатым мужчиной.

Я моргаю, пытаясь понять, это шутка или она совсем поехала.

— Серьёзно?

— Угу, — она откидывается на спинку стула, глядя в окно, будто ей плевать, что я сейчас подскочу и начну орать. — И он старше меня больше чем на двадцать лет.

Я почти давлюсь кофе.

— Ты… блядь, Кира…

Она усмехается, но это не весёлая усмешка — скорее, защитная.

— Я знаю, что ты сейчас скажешь. Что я дура, что это неправильно, что он меня использует.

— Так и есть, — я откидываюсь в кресле, скрещиваю руки. — А теперь давай рассказывай всё. Имя, кто он, как это вообще началось.

Кира закатывает глаза, крутит чашку в руках так, что ложка в ней звенит о фарфор.

— Имя я тебе не скажу, — отрезает она. — Даже не пытайся.

— Кира… — я прищуриваюсь.

— Нет, — повторяет она, но в голосе уже нет прежней твёрдости. — Просто… это началось на вечере.

Я киваю, в памяти всплывает её фотка в сторис: платье до пола, волосы волной, и тот её взгляд, который всегда значит «сегодня я сделаю глупость».

— Вот там, — продолжает она, — всё и началось. Один разговор, потом танец… и понеслось.

— И ты даже не пытаешься это прекратить? — спрашиваю я, хотя ответ вижу по её лицу.

— Нет, — спокойно признаётся она. — Потому что он… блядь, Ева… он меня убивает и оживляет одновременно.

Глава 19. Ева

Кабинет Астахова снова встречает меня тишиной и тем самым запахом кофе, кожи и чего-то дорогого, что невозможно купить в обычном магазине.

Сажусь в кресло, и он, как всегда, не спешит начинать. Просто смотрит, будто ждет, когда я сама начну распутываться.

— Какой в твоих глазах была мать? — спрашивает он вдруг, тихо, но так, что этот вопрос будто разрезает воздух.

Я моргаю. Не ожидала.

— В смысле… какой?

— В твоей памяти. В твоём восприятии, — уточняет он, слегка наклонив голову. — Не то, что говорили другие. Не то, что ты узнала потом. Только то, что видела ты.

Я опускаю взгляд на руки, переплетаю пальцы.

— Она… — голос чуть срывается, но я делаю вид, что это просто из-за сухости в горле. — Она была светом. Понимаете? Не в том смысле, что всегда счастливая. Она могла злиться, могла кричать… но даже тогда от неё было тепло.

Я на секунду зажмуриваюсь, и картинка возвращается слишком чётко: её руки в муке на кухне, смех, когда она подбрасывала тесто, и запах духов, который я до сих пор чувствую в случайных толпах.

— Она умела смотреть так… будто я для неё — целый мир, — говорю тихо. — И… — я сжимаю пальцы сильнее, — и иногда я думаю, что именно это её и сломало.

Астахов слегка кивает, не перебивая.

Он чуть подаётся вперёд, локти на подлокотниках, пальцы сцеплены.

— Что значит — сломало?

Я прикусываю губу.

— Ну… просто. Она была слишком… хорошей. Для этого дома. Для отца. Для всего, что нас окружало.

— Это твоё предположение или факт? — голос мягкий, но в нём есть