Его пленница. На грани ненависти - Дарья Милова

— Не знаю, — выдыхаю. — Я тогда была ребёнком. Но… иногда я ловила её взгляд… — я поднимаю глаза на него, и он слушает так, будто каждое моё слово — ключ. — И понимала, что она не здесь. Что она… уже где-то далеко.

— И это было задолго до того, как она умерла? — спрашивает он, и мне приходится моргнуть, чтобы сбить подступившую к глазам влагу.

— Да, — признаю тихо. — Задолго.

— Ты хочешь сказать, — он выдерживает паузу, — что твоя мать… в какой-то момент перестала хотеть жить?

В груди будто щёлкает. Я хочу отмахнуться, сказать, что он перегибает, но слова застревают.

— Я не знаю, — повторяю упрямо, но звучит это уже не так уверенно. — Я… не знаю.

Он откидывается в кресле, но глаза не отпускают.

— Иногда полезно честно ответить на вопрос, который страшно даже себе задать, — говорит он спокойно. — Даже если ответ тебе не понравится.

Я отвожу взгляд, потому что он прав.

Он медленно тянет руку вперёд, кончиками пальцев касается моей — лёгкое, почти невесомое прикосновение, но от него почему-то по спине пробегает холодок.

— Ты так похожа на неё… — голос Астахова меняется, становится тише, мягче, будто он сам этого не замечает. — Очень похожа. Иногда, когда ты заходишь в кабинет… я думаю, что это она.

Он не мигает, смотрит прямо, и в этом взгляде нет ни профессиональной отстранённости, ни той осторожности, с которой он обычно держит дистанцию. Это что-то другое.

— Это… странно, — произносит он почти шёпотом, — иногда я даже ловлю себя на том, что хочу сказать ей что-то… а понимаю, что передо мной ты.

Слова звучат так, будто он говорит не мне, а самому себе. И в этой секунде есть что-то гипнотическое — тихое, тянущее, опасное.

Я замираю, не зная, стоит ли отдёрнуть руку или остаться, но он продолжает смотреть, словно изучая моё лицо на предмет знакомых черт.

Его взгляд ещё секунду держит меня на месте, а потом — будто что-то щёлкает.

Астахов резко отдёргивает руку, откидывается в кресле, словно между нами только что не произошло ничего особенного.

— Сеанс окончен, Ева, — голос снова сухой, собранный, привычный. — Ты можешь идти.

Я моргаю, пытаясь перестроиться на этот холодный тон, и встаю, чувствуя, как ноги словно ватные.

— Ладно… — выдавливаю, но он уже занят своими записями, будто меня здесь и не было.

Дверь за мной тихо захлопывается, и коридор кажется непривычно длинным и пустым. Внутри — странный коктейль: лёгкое напряжение, что-то тревожное и не до конца понятное, и при этом… будто тонкая нитка тянется от его слов к моим мыслям.

Я иду по коридору, не глядя по сторонам, и внезапно в памяти всплывает тот старый снимок матери.

И надпись на обороте.

Загляни под половицы пола. Те, которые смотрят криво.

Дом ночью — чужой.

Каждая тень длиннее, чем должна быть, каждый шорох — громче.

Я иду по коридору босиком, сжимая в ладони записку.

Половицы, которые смотрят криво.

В моей комнате пол идеален. Я проверила всё — каждый угол, каждую щель. Но слова мамы не отпускают, и мысль крутится в голове, как заевшая пластинка: может, она говорила не про мою комнату?

Минуты тянутся, пока я иду по длинному коридору к гостиной. Здесь темно, только редкие блики луны ложатся на пол. Я медленно двигаюсь, чувствуя дерево под ступнями.

Почти в центре комнаты — лёгкий перекос. Если смотреть под углом, одна доска словно чуть выше остальных.

Сердце бьётся в горле. Присаживаюсь, провожу пальцами по краю. Доска слегка шатается. Поддеваю ногтем — но она плотно встала на место.

Я уже собираюсь сдаться, как под пальцами нахожу еле заметный зазор. Ещё одно усилие — и доска с тихим щелчком приподнимается.

Из щели тянет пылью и чем-то старым, металлическим.

Я опускаю руку внутрь, и пальцы натыкаются на что-то твёрдое. Вытаскиваю — маленький конверт, жёлтый от времени.

На конверте нет адреса, только аккуратные, знакомые до боли буквы: Не открывай при посторонних.

— Что ты там делаешь? — голос за спиной холодный, ровный, и я вздрагиваю так, что чуть не роняю находку.

Обернувшись, вижу Тамару Васильевна. Она стоит в дверях гостиной, руки сложены на груди, взгляд — цепкий, изучающий.

— Уже поздно, Ева, — говорит она тихо, подходя ближе. — И, судя по твоему лицу… ты только что нашла что-то, чего не должна была.

Её взгляд скользит к доске в полу, а потом к моей руке.

Я зажимаю конверт пальцами так, что костяшки белеют.

Тамара приближается медленно, будто хищник, чтобы не спугнуть добычу.

На её каблуках пол почти не скрипит, но я всё равно слышу каждый шаг — слишком отчётливо.

— Покажи, — говорит она, кивая на мою руку.

— Это… ничего, — отвечаю слишком быстро, и в ту же секунду понимаю, что этим только привлекла внимание.

— Ева, — её голос понижает тон, становится мягким, почти ласковым, и от этого по коже бегут мурашки, — мы же знаем, что в этом доме нет ничего случайного.

Она тянет руку вперёд, но я, не отводя взгляда, прячу конверт за спину.

В глазах Тамары загорается что-то опасное.

— Ты ведь понимаешь, — произносит она тихо, с паузами, как будто каждое слово весит килограмм, — что если Виктор узнает… у тебя будут проблемы. И у него тоже.

Я делаю шаг назад, чувствуя холод пола через тонкую ткань пижамных штанов.

— Значит, Виктор не узнает, — роняю я, и голос мой дрожит не от страха, а от злости.

Тамара чуть улыбается уголком губ, но эта улыбка — из тех, что лучше бы никогда не видеть.

— Ты всё больше становишься похожа на мать, — произносит она так, будто это предупреждение, а не комплимент.

На секунду она задерживается, изучая меня, а потом поворачивается к двери.

— Ладно. Спрячь это подальше, если думаешь, что сумеешь сохранить. Но, Ева… — она оборачивается, и её глаза становятся ледяными, — в этом доме нет секретов.

Дверь за ней закрывается почти бесшумно, но напряжение остаётся висеть в воздухе.

Я медленно выдыхаю, прижимая конверт к груди. И понимаю — теперь мне нужно найти место, куда даже она не сможет добраться.

Глава 20. Ева

Я дождалась, пока шаги Тамары Васильевны растворятся в конце коридора.

Плевать, что босиком и что ковёр под ногами холодный — я почти бежала в комнату, прижимая конверт к груди.

Дверь. Замок. Щелчок.

Только теперь позволила себе выдохнуть, хотя лёгкие будто и не хотели работать.

Конверт был старый, с пожелтевшими