Жизнь моя, кинематограф - Юрий Давидович Левитанский

Просто вот какие полярности.

Просто разные популярности.

Сто друзей

Ста рублей не копил – не умел.

Ста друзей все равно не имел.

Ишь чего захотел – сто друзей!

Сто друзей – это ж целый музей

Сто, как Библия, мудрых томов.

Сто умов.

Сто высотных домов.

Сто морей.

Сто дремучих лесов.

Ста вселенных заманчивый зов:

скажешь слово одно —

и оно

повторится на сто голосов.

Ах, друзья,

вы мудры, как Сократ.

Вы мудрее Сократа стократ.

Только я ведь и сам не хочу,

чтобы сто меня рук – по плечу.

Ста сочувствий искать не хочу.

Ста надежд хоронить не хочу.

…У витрин, у ночных витражей,

ходят с ружьями сто сторожей,

и стоит выше горных кряжей

одиночество в сто этажей.

Музыка

Вл. Соколову

Есть в музыке такая неземная,

как бы не здесь рожденная печаль,

которую ни скрипка, ни рояль

до основанья вычерпать не могут.

И арфы сладкозвучная струна

или органа трепетные трубы

для той печали слишком, что ли, грубы,

для той безмерной скорби неземной.

Но вот они сошлись, соединясь

в могучее сообщество оркестра,

и палочка всесильного маэстро,

как перст судьбы, указывает ввысь.

Туда, туда, где звездные миры,

и нету им числа, и нет предела.

О, этот дирижер – он знает дело.

Он их в такие выси вознесет!

Туда, туда, все выше, все быстрей,

где звездная неистовствует фуга…

Метет метель. Неистовствует вьюга.

Они уже дрожат. Как их трясет!

Как в шторм девятибалльная волна

в беспамятстве их кружит и мотает,

и капельки всего лишь не хватает,

чтоб сердце, наконец, разорвалось.

Но что-то остается там на дне,

и плещется в таинственном сосуде

остаток,

тот осадок самой сути,

ее безмерной скорби неземной.

И вот тогда,

с подоблачных высот,

той капельки владетель и хранитель,

нисходит инопланетянин Моцарт

и нам бокал с улыбкой подает.

И можно до последнего глотка

испить ее, всю горечь той печали,

чтоб, чуя уже холод за плечами,

вдруг удивиться —

как она сладка!

«Шампанским наполнен бокал…»

Шампанским наполнен бокал.

Июльская ночь на ущербе.

Прощай, Баденвейлер,

ich sterbe![13]

И допит последний глоток.

Немецкий уснул городок.

Подумай, какая досада!

Лишь ветки вишневого сада

белеют в июльской ночи.

Колеблется пламя свечи.

Актриса известная плачет.

Не знаю, зачем она прячет

последние слезы свои.

К чему здесь сейчас соловьи!

Последние слезы горючи.

Шиповника стебли колючи.

Крыжовника иглы остры.

И будут рыдать три сестры

И многие сестры иные.

Немногие братья родные

и множество братьев иных.

…Немецкий уснул городок.

Но он уже скоро проснется.

Его это тоже коснется,

но только потом,

и не так.

Зачем эти розы цветут!

Как все в этом мире похоже.

И на Новодевичьем тоже

такие же розы, как тут.

Я тоже уеду туда,

к тем розам,

к березе и к вербе.

Ich sterbe,

ich sterbe,

ich sterbe —

и это уже навсегда.

Память

1

Бездна памяти, расширяющаяся Вселенная,

вся из края в край обжитая и заселенная,

вместе с вьюгами, снегопадами и метелями,

как реликтовый лес не вянущий, вся зеленая.

Бездна памяти, беспредельное мироздание,

расходящиеся галактики и туманности,

где все давнее

только четче и первозданнее,

очевиднее и яснее до самой малости.

Расширяющаяся Вселенная нашей памяти.

Гулкой вечностью дышит небо ее вечернее.

И когда наши звезды,

здесь умирая,

падают,

в небе памяти загорается их свечение.

И уходят они все дальше путями млечными,

и, хранимое небом памяти, ее безднами,

все земное мое

ушедшее и минувшее

с высоты на меня очами глядит небесными.

И звучат, почти как земные, только

пронзительней,

погребальные марши, колокола венчальные,

и чем дальше даль, тем смиреннее

и просительней

эти вечные очи, эти глаза печальные.

Бездна памяти, ты как моря вода зеленая,

где волна к волне, все уходит и отдаляется,

но вода, увы, слишком горькая и соленая,

пьешь и пьешь ее, а все жажда не утоляется.

И опять стоишь возле этой безлюдной пристани,

одиноко под небесами ночными темными,

и глядишь туда все внимательнее

и пристальней,

еще миг один – и руками коснешься теплыми.

2

Небо памяти, ты с годами все идилличнее,

как наивный рисунок, проще и простодушнее.

Умудренный мастер с холста удаляет лишнее,

и становится фон прозрачнее и воздушнее.

Надвигается море, щедро позолоченное,

серебристая ель по небу летит рассветному.

Забывается слишком пасмурное и черное,

уступая место солнечному и светлому.

Словно тихим осенним светом душа наполнилась,

и, как сон, ее омывает теченье теплое.

И не то чтобы все дурное уже не помнилось,

просто чаще припоминается что-то доброе.

Это странное и могучее свойство памяти,

порожденное зрелым опытом, а не робостью, —

постепенно

воспоминанья взрывоопасные

то забавной, а то смешной вытеснять