Жизнь моя, кинематограф - Юрий Давидович Левитанский

и путал Гегель, недопонимая.

Еще не прочитав их ни строки,

я твердо знал – ну как же, в самом деле,

напутали – ах, эти старики, —

не знали, не смогли, не разглядели!

Сомнений дух над нами не витал,

и в двадцать лет, доверчивый не в меру,

уже скопил я круглый капитал

готовых истин, принятых на веру.

Старательно заученные мной,

записанные твердо на скрижали,

они меня, как каменной стеной,

удобно и надежно окружали…

Но время шло, скрипя на тормозах,

тащилось по невидимой спирали,

и старились ответы на глазах

и в возрасте преклонном умирали.

И вдруг, со всех сторон меня тесня,

бушуя, как мятежные матросы,

пошли неумолимо на меня

исторгнутые временем вопросы.

Засучивая с ходу рукава,

швыряют кулаки в меня тугие:

– А что? А как? А сущность какова?

А почему? А доводы какие?

На улице, в трамвае и в метро

иду сквозь эту шумную ораву

орущую, прищурившись хитро:

– А почему? А по какому праву?

Да как же так! Ты был не так уж мал!

Ты шел в огонь, гранатами обвязан!

И нам плевать, что ты не понимал!

Ты должен был понять! Ты был обязан!..

И я молчу, как в рот набрал воды.

И я молчу, как будто воем вою.

И ветер их тяжелой правоты

опасно шелестит над головою.

«Мундиры, ментики, нашивки, эполеты…»

Д. Самойлову

Мундиры, ментики, нашивки, эполеты.

А век так короток – господь не приведи.

Мальчишки, умницы, российские поэты,

провидцы в двадцать и пророки к тридцати.

Мы всё их старше год от года, час от часа,

живем, на том себя с неловкостью ловя,

что нам те гении российского Парнаса

уже по возрасту годятся в сыновья.

Как первый гром над поредевшими лесами,

как элегическая майская гроза,

звенят над нашими с тобою голосами

почти мальчишеские эти голоса.

Ах, танец бальный, отголосок погребальный.

Посмертной маски полудетские черты.

Гусар, поручик, дерзкий юноша опальный,

с мятежным демоном сходившийся на ты.

Каким же ветром обдиралась эта кожа,

какое пламя видел он, какую тьму,

чтоб, словно жизнь безмерно долгую итожа,

в конце сказать —

«и зло наскучило ему»[14]!

Не долгожители, не баловни фортуны —

провидцы смолоду, пророки искони…

Мы всё их старше, а они всё так же юны,

и нету судей у нас выше, чем они.

«Снег валил до полуночи, рушился мрак…»

Снег валил до полуночи, рушился мрак

над ущельями,

а потом стало тихо, и месяц взошел молодой…

Этот мир, он и движим и жив испокон

превращеньями,

то незримой, то явной, бесчисленной их чередой.

Чередуется свет с темнотой, обретенья —

с потерями,

и во всем этом свой, несомненно, и смысл,

и резон.

Череда превращений, закон сохраненья материи —

как догадка твоя дерзновенна, Овидий Назон!

Все действительно так,

и, покуда планета вращается,

и природа, ликуя, справляет свое торжество,

всякий миг завершается что-то,

и вновь превращается

существо в вещество, и опять вещество в существо.

Как в кольце лабиринта глухими бредем

коридорами,

как в преддверии часа, когда разразится гроза,

переходами темными движемся,

между которыми

обжигающий пламень на миг ослепляет глаза.

Недоверчиво смотрим, как трагик становится

комиком,

сокрушенно взираем, как старость вступает в права,

как гора рассыпается в прах,

и над маленьким холмиком,

выбиваясь из сил, молодая восходит трава.

И однажды осенней порой, прислонясь

к подоконнику,

вдруг легко различаем сквозь морок и зябкий

туман,

как наш давний роман переходит в семейную

хронику,

и семейным преданьем становится старый роман.

Мы себя убеждаем – ну, что там печалиться

попусту,

но подстреленной птицей клокочет и рвется

в груди

этот сдавленный возглас – как вслед уходящему

поезду —

о мгновенье, помедли,

помешкай,

постой,

погоди!

«Освобождаюсь от рифмы…»

Освобождаюсь от рифмы,

от повторений

дланей и ланей,

смирений и озарений.

В стихотворенье —

как в воду,

как в реку,

как в море,

надоевшие рифмы,

как острые рифы,

минуя,

на волнах одного только ритма

плавно качаюсь.

Как прекрасны

его изгибы и повороты,

то нежданно резки,

то почти что неуловимы!

Как свободны и прихотливы

чередованья

этих бурных его аллегро

или анданте!

На волнах одного только ритма

плавно качаюсь.

Как легко и свободно

катит меня теченье.

То размашисто

заношу над водою

руку,

то лежу на спине,

в небеса гляжу,

отдыхаю…

Но внезапно,

там,

вдалеке,

где темнеют плёсы,

замечаю,

как на ветру

шелестят березы.

Замечаю,

как хороши они,

как белёсы,

и невольно

к моим глазам

подступают слезы.

И опять,

и вновь,

вопреки своему желанью —

о любовь и кровь! —

я глаза утираю

дланью.

И шепчу,

шепчу —

о березы мои, березы! —

повторяя —

березы,

слезы,

морозы,

розы…

«Меж двух небес…»

Меж двух небес

(начала и конца),

меж двух стихий

(как в кресле