Жизнь моя, кинематограф - Юрий Давидович Левитанский

так,

скорее, деталь в интерьере

в этой квартире

(как, впрочем, и я).

А ведь если бы взять ее в руки,

в добрые руки,

в нежные руки —

уж какие бы тут полились

волшебные звуки! —

здрасьте, маэстро Моцарт,

маэстро Гайдн,

маэстро Бах! —

ах! —

вы посмотрите,

скрипочка ожила —

о ла-ла! —

ми,

вторая октава,

по квинтам,

вниз —

браво, скрипочка,

браво-брависсимо,

бис!..

Но скрипка висит у меня на стене,

не играет,

и лишь временами

в ночной тишине

чудятся ей эти руки,

добрые руки,

нежные руки.

(Так же, как, впрочем, и мне.)

Мои доктора

Доктор

Павел Дмитриевич Колченогов,

этакий увалень,

сибирский медведь,

врач по призванью,

а не по званью,

когда разреза́л меня

и когда зашивал,

что-то все время под нос себе напевал,

и в этом его бормотанье невнятном звучало

нечто такое,

что означало начало

моего исцеленья,

моего воскрешенья.

Доктор Васильева

Елена Юрьевна,

женщина маленькая и хрупкая,

с виду совсем еще словно девочка,

когда сердце мое

вдруг вздумало разрываться,

она разорваться ему не давала,

день и ночь надо мной колдовала,

чутко слушая

все его стуки и перестуки,

мягко ощупывая

изодранные мои вены —

доброе ее сердце и мудрые руки

да будут благословенны!

Доктор Горецкая

Лидия Степановна

склоняется над шуршащей лентой

моей

совсем еще свежей

электрокардиограммы,

где тонкие линии тянутся вверх,

как башенки и старинные храмы,

и пишет историю моей болезни,

а по сути – историю моей жизни,

моих побед, и моих свершений,

и всяческих подвигов ратных,

моих крушений и поражений

самых невероятных,

пишет, как летописец,

в строгой своей манере,

к каждой мелочи проявляя

такой интерес неподдельный,

как будто бы я император римский

по меньшей мере

или, уж в крайнем случае,

киевский князь удельный.

А вечером, когда я спать укладываюсь

на свой диванчик,

ко мне неизменно присаживается

самый давний мой доктор,

доктор

Антон Павлович Чехов.

– Ах, – говорит он, – батенька,

мы-то ведь с вами знаем,

что пульса никакого нет!..[16] —

И жизнь моя предстает предо мной

как вполне заурядная драма.

И я засыпаю,

как лес просыпается

после зимней спячки.

И снова мне снится,

что меня полюбила

прелестная юная дама,

иногда с собачкой,

но чаще уже —

без собачки.

«Зачем послал тебя Господь…»

Ирине

Зачем послал тебя Господь

и в качестве кого?

Ведь ты не кровь моя, не плоть

и, более того,

ты даже не из этих лет —

ты из другого дня.

Зачем послал тебя Господь

испытывать меня

и сделал так, чтоб я и ты —

как выдох и как вдох —

сошлись у края, у черты,

на стыке двух эпох,

на том незримом рубеже,

как бы вневременном,

когда ты здесь, а я уже

во времени ином,

и сквозь завалы зим и лет,

лежащих впереди,

уже кричу тебе вослед —

постой, не уходи! —

сквозь полусон и полубред —

не уходи, постой! —

еще вослед тебе кричу,

но ты меня не слышишь

«Жить среди книг…»

Жить среди книг —

хотя б и не читая,

лишь ощущать присутствие вблизи,

как близость леса

или близость моря, —

вот лучшее из одиночеств.

Потомственный квартиросъемщик,

в очередном своем чужом жилище

я первым делом расставляю их

на полках, на шкафах,

везде, где только можно,

прилежно протираю влажной тряпкой,

и, завершив привычный ритуал,

смотрю на них едва ль не вожделенно,

как тот скупой в своем подвале тайном,

приподымая крышку сундука,

где все его сокровища хранятся, —

воистину, какой волшебный блеск!

Как я сейчас богат!

Едва ли кто сравнится

со мной в моем богатстве!

Отныне здесь мой дом,

и я в нем жить могу —

я чувствую себя в своем кругу

и потому спокойно засыпаю —

и словно бы лежу на океанском дне,

куда сквозь толщу вод доносятся ко мне

неясный шелест, шорох, тихий шепот,

и топот ног,

и звуки многих голосов,

и, чуть освоясь в их нестройном хоре,

я вскоре начинаю понимать,

что квартирую ныне в Эльсиноре,

в жилище обедневших королей,

сняв комнату за пятьдесят рублей

(что в наши времена – почти что даром),

и вот сегодня с самого утра

здесь собрались заезжие актеры

и происходит странный карнавал

иль некое дается представленье,

и я слежу, как движется сюжет,

где Дон Кихот

шлет вызов Дон Жуану,

где Фауст искушает донну Анну,

а бедный Лир

уходит на войну —

она уже идет четыре года,

а может, сто четыре или больше,

и я устал от долгого пути,

от мин, от артобстрелов, от бомбежек,

меж тем снаряды рвутся где-то рядом,

а я никак подняться не могу,

я должен встать,

я не могу подняться,

я задыхаюсь, я едва дышу —

все кончено, я гибну, донна Анна!

И меркнет свет,

и я лечу куда-то в бездну,

в последний миг услышать успевая,

как возглашает Главный Лицедей,

решительно на этом ставя точку:

– Все в