Жизнь под прицелом - Sasha Han

— Глеб, зачем? — я почувствовала, как страх снова подкрадывается — холодит кожу на руках, на спине.

Он не ответил. Привязал меня — руки к спинке кровати, ноги врозь. Верёвки были жёсткими, синтетическими, врезались в запястья сразу. Стремно, конечно, но что делать. Я не сопротивлялась — бесполезно, да и договорённость была такая.

А потом начался треш.

Он встал, прошёл к шкафу, открыл его, достал что-то. Я приподняла голову, увидела — плеть. Длинная, кожаная, с узлом на конце. Сердце ухнуло вниз, желудок сжался плотным комком.

— Глеб, мы же договорились... — начала я, но он уже замахнулся.

Удар. Боль пронзила спину — острая, жгучая, как будто кожу содрали живьём. Я вскрикнула, дёрнулась, верёвки держали крепко. Второй удар — ещё больнее, кожа горела, будто её поливали кипятком. Я слышала свист плети в воздухе перед каждым ударом — этот звук я теперь не забуду.

— Глеб, ты что, у меня же следы останутся! — я в ахуе и от боли, и от осознания, что каждый удар оставляет след.

— Ну да, и что? — он не остановился. Удар. Ещё удар. Я чувствовала, как кожа лопается, как появляется влажность — кровь или лимфа, — тёплая и неприятная.

— Ну мы же договорились без крови! — я пыталась его остановить, голос сорвался на крик.

— Да ни о чём мы не договаривались, — он произнёс это совершенно спокойно, будто обсуждал погоду. — Я сказал, что подумаю. Вот и подумал.

Ещё удар. Я закричала — не смогла удержаться. Боль была такой, что ни о чём другом думать уже невозможно.

— Глеб, прекрати, пожалуйста! — я была в ужасе, чувствовала, как по спине текут тёплые струйки — кровь, однозначно кровь, тёплая и липкая.

Он остановился. Подошёл ближе, наклонился, его лицо было в нескольких сантиметрах от моего — я видела его глаза, спокойные, внимательные, почти любопытные:

— Ну скажи же мне что-нибудь.

Опа. А на что это намёк? Конечно! Он же в прошлый раз со мной всё отрепетировал — чтобы умоляла, чтобы говорила, какой он охуенный, как хорошо он это делает. Лошара я безмозглая, как же я забыла!

Я собралась — вдох, выдох, проглотила комок в горле, — и начала говорить:

— Глеб, Глебушка, ты такой... ты лучший, ты так умеешь, никто так не может, пожалуйста...

Слова лились сами, на автомате, механически. Я не думала, не анализировала — просто говорила то, что он хотел услышать. Вроде остановился. Отступил, смотрел на меня, изучал — я слышала его дыхание, ровное, медленное. Я выдала весь сценарий, какой только могла вспомнить. И думала — всё, хватит, сейчас развяжет.

Но он опять начал, сука!

Плеть свистнула в воздухе — этот звук, — обрушилась на спину. Я заорала, уже не сдерживаясь, не стыдясь. Боль затопила всё — не было ничего, кроме боли. Только боль, и звук плети, и скрип своих же верёвок.

— А как ты ко мне относишься? — он остановился, спросил это будто между делом, но голос был напряжённым.

Ого. А вот это мы не репетировали. Теперь импровизация? Что сказать?

— Глебушка, ну я же люблю тебя, ну как же ты так можешь, — я говорила это, и где-то внутри, в той части, которая всегда наблюдает со стороны, думала — а ведь если сильно напрячь фантазию, это почти правда! Почему бы мне его не любить? Он же умный, сильный, красивый, талантливый — только вот садист ёбаный.

— Правда? — он спросил с интересом, наклонился ближе, всматривался в моё лицо — читал, проверял.

Не училась я на актёрском, не училась! Но пришлось врать, как могла:

— Глеб, я тебя умоляю, прекрати!

И тут — о слава яйцам! — звонок в дверь. Громкий, настойчивый. Вася! Вася ломится!

Глеб выругался — коротко, зло, — бросил плеть на пол:

— А ты что, его не предупредила?

— Предупредила, — я почти застонала это. Только бы он не ушёл!

Так как дверь у Глеба почти бронированная, массивная, через неё ничего не прокричишь, Вася начал строчить смски. Я слышала, как телефон Глеба вибрировал на столе — снова и снова, настойчиво, не отставая.

Глеб взял телефон, прочитал, и его лицо стало жёстким:

— «Покажи мне Лесю, я не уйду».

— Пиздец какой заботливый, — он произнёс это с презрением, но плеткой больше не бил.

Я почувствовала облегчение — горячее, почти физическое, — хотя спина горела, будто её тёрли наждачкой, и каждое движение отзывалось болью. Он подошёл, начал развязывать верёвки. Руки затекли — когда он освободил их, я не могла пошевелить пальцами, только чувствовала покалывание, как тысячи мелких иголок одновременно.

— Ну и как я тебя в таком виде показывать буду? — он спросил, глядя на меня, и в голосе было что-то похожее на сожаление. Почти человеческое.

— Ответь ему, чтобы проваливал, я сейчас наберу ему, — он взял телефон.

Ой, только бы набрал! И он набрал!

Как только Вася ответил, я заорала — из последних сил, из-под всего, что ещё оставалось:

— Вася, не уходи, он меня тут изуродует!

— Да что б тебя! — Глеб сбросил звонок, бросил телефон на кровать.

Телефон опять завибрировал — Вася строчил смски:

«Впусти, я полицию вызову».

Это, конечно, прогон был — никакую полицию он бы не вызвал. Но Глеб не хотел лишнего шума. Шум — это последнее, что ему было нужно.

«Жди, сейчас открою», — написал он.

— Блять, и что теперь делать? — он повернулся ко мне, в глазах злость и раздражение. — Мы же договорились до утра.

Я молчала. Смотрела на него — на это красивое, спокойное лицо, за которым живёт что-то совсем другое. Молчала и думала: а я выйду отсюда сегодня. Выйду с тем, за чем пришла. И это, наверное, главное.

Пиздец, что бы он со мной сделал до утра!

— Иди в ванную, — он кивнул в сторону двери.

Голос — ровный, почти скучный. Как будто отправляет меня за стаканом воды, а не после того, что только что было. Я быстро, как могла, поднялась. Ноги почти не слушались — каждое движение требовало отдельного усилия, отдельной команды мозга, как будто связь между головой и телом прервалась и работает теперь через плохой сигнал. Поплелась в ванную.

Боже, как больно было двигаться.

Каждый шаг — и огонь в спине, острый, тянущий, расходящийся волнами от позвоночника к рёбрам. Я слышала собственное дыхание — неровное, сквозь зубы — и старалась ни на что не смотреть. На его лицо точно не смотрела.

Закрылась. Щёлкнул замок — маленький, тихий звук, и этот звук