Ананасы в шампанском - Игорь Северянин

Он сын Случевского. По крови

И духу сын… В лазори строк —

Он белый голубь. На Нарове

Его именье «Уголок».

Не подходите, как к Синаю,

К нему, а просто, как к стеблю…

Пятнадцать лет его я знаю

И ласково его люблю.

Люблю я грусть элегий «С моря»,

Посланий молодой жене,

В которых он, природе вторя,

Так родственен, так близок мне.

Он чистотой доступен детям,

И нежно я его пою.

Поэт погиб на тридцать третьем

В Цусимском горестном бою.

Сосед Эстляндии волшебной,

Воспевший Гогланд, край чудес,

Тебе мой поздний гимн хвалебный,

Мне – книга лейтенанта С.

У Сологуба

Жил Сологуб на даче Мэгар,

Любимый, старый Сологуб,

В ком скрыта магия и нега,

Кто ядовит и нежно-груб…

Так в Тойле прожил он два лета

На крайней даче, у полей

И кладбища, и было это

Житье мне многого милей.

Из Веймарна к нему приехать

Мне нравилось в рассветный час,

Когда, казалось мне, утеха

Искать в траве росы алмаз.

Я шел со станции, читая

Себе стихи, сквозь холодок.

Душа пылала молодая,

И простудиться я не мог.

Я приходил, когда все спали

Еще на даче, и в саду

Бродил до полдня, и в опале

Тумана нюхал резеду…

Прежде и теперь

А вечерами матиола

Нас опьяняла, как вино,

И строфам с легкостью Эола

Кружиться было суждено.

Ночами мы пикниковали,

Ловили раков при костре,

Крюшон тянули, и едва ли

В постель ложились на заре…

Второе лето на курорте

И я с ним вместе проводил.

То были дни, когда о торте

И сам кондитер не грустил…

Когда проехаться в вагоне

Еще ребенок рисковал,

Когда Herr Брюкман в пансионе

Вино открыто продавал…

День стоил не бумажек тридцать,

А три серебряных рубля,

Что могут ныне появиться

Лишь разве в замке короля!..

Царица русского стиха

Поэма Лохвицкой «У моря»,

Где обрисован Петергоф,

Мне грёзы красочно узоря,

Волшбит меня ажуром строф.

И Миррой Балтика воспета,

Царицей русского стиха,

Признавшей тьму во имя света

И добродетель для греха!..

Бывала ли она в Иеве?

Ходила ль в сосны на обрыв?

И пел ли ей, как королеве,

О светлом Эрике залив?

Он славил ли ее, как Ингрид,

Как королеву королев?

С тех пор, как склеп для Мирры вырыт,

Он заскорбел ли, поседев?

Не знаю я. Никто не знает.

То тайна Мирры и волны.

Но взор увидеть ожидает

Ее в сиянии луны.

Она мертва? Она воскреснет!

Она не может не ожить!

Она споет такие песни,

Что перестанет мир тужить!

Два острова

За постом Мартсом, в острых соснах,

Над морем высится обрыв

Для грезящих и безвопросных

В житейской прозе, – тех, кто жив!

Оттуда (там меня не троньте:

Мне дрязги ваши не нужны!)

Два острова на горизонте

В погоду ясную видны.

Пою обрыв, который вогнут

По направленью к ним дугой.

Один из них зовется Гогланд

И Белым – маленький, другой.

Их контуры маняще-четки,

Влекущи обликом своим.

Лелею мысль: в моторной лодке

Когда-нибудь поехать с ним.

Готовь судно, Василий Крохов,

Ты, обэстоненный рыбак!

А чтобы не было плыть плохо,

Возьмем и водку, и табак!

Нарва

Я грежу Нарвой, милой Нарвой,

Я грежу крепостью ее,

Я грежу Нарвой, – тихой, старой, —

В ней что-то яркое, свое.

О город древний! город шведский!

Трудолюбивый и простой!

Пленен твоей улыбкой детской

И бородой твоей седой.

Твой облик дряхлого эстонца

Душе поэта странно мил.

И твоего, о Нарва, солнца

Никто на свете не затмил!

Твоя стремглавная Нарова

Галопом скачет в Гунгербург.

Косится на тебя сурово

Завидующий Петербург.

Как не воспеть твою мне честность

И граждан дружную семью,

И славную твою известность,

И… проституцию твою?

Она, как белая голубка,

Легка, бездумна и чиста!

О, добрый взгляд! О, лисья шубка!

О, некрасивых красота!

Юрьев

Где Эмбах, берег свой понурив,

Течет лифляндскою землей,

Как центр культурный, вырос Юрьев,

Такой радушный и живой.

Он, переназванный из Дерпта,

Немецкий дух не угасил.

В моих стихах найдется лепта

И Юрьеву, по мере сил.

О ты, столетняя крапива,

Нам расскажи про прежний пир,

Про вкус студенческого пива,

Про лязг студенческих рапир;

Нам расскажи о глазках Гретхен,

Сентиментально-голубой,

И о беседке в парке ветхой,

О кознях, деянных тобой…

О романтической эпохе,

О рыцарстве былых времен,

Как упоенны были вздохи,

И как безоблачен был сон!..

Половцова-Емцова

Я помню вечер, весь свинцовый,

В лучах закатного огня,

И пальцы грезящей Емцовой,

Учившей Скрябину меня.

Играла долго пианистка,

И за этюдом плыл этюд.