Дитя чумного края - Натали Абражевич

Зато Йерсена знала хорошо.

— Йишке тринадцать стукнуло. Последний год в приюте.

— А… И правда.

Обе знали: слабоумной Йише лишь сюда дорога — ее не возьмут женой или прислугой, и Орден в милости своей решит ее судьбу. Вот только из дома терпимости обратно не выходят. Йотван из-за этого был сам не свой.

Из сада долетели голоса. Рунья подобралась и оглянулась, коротко шепнула:

— Все, иди! — и в самом деле принялась полоть траву среди цветов.

Шлюший чепец из небеленой ткани побелел в ярких лучах.

Йерсена миновала узкий ход внутри надвратной башни. Знакомый верхний двор встречал ее тенями, наползающими на мощение, и яркими на солнце скалами. Белели облака.

Ей каждый раз было непросто после разговоров с Руньей — чудилось, что глядя в щель между камней она, быть может, смотрит в свою будущую жизнь. Жизнь, омерзительную ей заранее.

И потому, прежде чем возвратиться в дом конвента, она побрела в святилище. Проход пещеры вел во тьму и стылую прохладу, но свет брезжил впереди. Огромный скальный зал с проломом в потолке расчерчивали косо падающие лучи, изрезанные рваным краем — белесые, они казались плотными и осязаемыми, словно вырубленными из камня.

Их вид не мог не завораживать, когда шагаешь среди темноты, укрывшей края зала. Из-за нее казалось, что он бесконечен, и что продолжается в тенях, в каких терялись балахоны где-то там шагающих жрецов. Их силуэты изредка угадывались, но не скажешь точно, не обманываешься ли ты, не принял ли за них случайный блик.

По центру в крупной каменной жаровне полыхало пламя. Жрецы следили, чтоб оно не затухало, и любой, пришедший обратиться к Духам, мог бы это сделать — клали смесь венка просителя и камни-символы народов, ленты вешали.

Йерсена отвязала от подставки эти ленты — всех цветов. Другие так не делали, старались выбирать одну или же две, просили только тех, кто покровительствовал имено тому, чего они хотели… Йерсене роскошь знать, кого просить, не полагалась. И потому она бралась за все четыре ленты, путалась в них пальцами, пока шептала просьбу и бросала ворох в пламя. До рези в глазах всматривалась, как истаивают кончики в огне.

Она всегда просила только об одном: чтоб ей был послан дар.

Бринье Йерсена соврала: сказала, что ее просил смотритель орденской библиотеки. Она старалась делать так не слишком часто, чтобы не узнали, но порою удержаться было выше ее сил. Грузная женщина рассеянно отмахивалась, мол, иди, и иногда Йерсена думала, что она знает, просто ей плевать: важнее, чтобы все при деле, а каком — не так уж важно.

В замке — суета: к капитулу приехало немало комтуров со всей страны, а с ними свиты — и все эти свиты надо разместить. От этого серых плащей, казалось, стало вдвое больше, и куда ни глянь — они. Пока их господа сидят в зале капитула и обсуждают дела Ордена, им делать нечего — вот и слоняются. Болтали, будто в городе все то же — плюнуть некуда, везде они.

Йерсена выбирала тихие проходы, про какие чужаки не знали — в них спокойней, все знакомые, свои. В одном играли дети, скрывшиеся от дотошных взрослых — они встрепенулись от шагов, но разглядели ее и продолжили игру.

“Пляска на слизняках” — так это называли.

В этом году их в замок наползло немеренно; как с лета начали, так до сих пор и лезли — все в блестящих мерзеньких следах. А сколько их передавили, не заметив, — не пересчитать. Отдраивать следы противной бурой слизи стало частым делом.

А детвора ловила их, разбрасывала, где потише, и играла: глаза завязывали, разувались и плясали. Кто раздавит слизня — проиграл; выходит следующий.

Йер не звали. Косились молча, но не говорили присоединиться — для безродных она знатная, среди облатов — жалкая прислуга. Ей случилось поиграть лишь раз, еще в начале лета — среди слизней бросили обрезки толстой проволоки с острыми краями. Потом она узнала — Йергерт подучил и наблюдал из-за угла. И проволоку тоже он подсунул. Поэтому она бы отказалась, предложи ей кто теперь, но что не предлагали — раздражало.

В библиотеке ее ожидала тишина и полумрак — дерево полок почернело за года и будто пожирало свет. В косых лучах плясали блестки пыли.

Полуслепой дедок-смотритель через раз ее не замечал. Он не давал ей книг, чтобы переписать, хотя и говорил, что почерк у нее недурен — и Йерсена зло, с упорством продолжала совершенствовать его, хотя почти не верила, что ей когда-нибудь хоть что-нибудь доверят.

Вместо этого ей поручали пересматривать старые книги — искать, какие истрепались до того, что нужно менять переплет, а где чернила выцвели настолько, что теперь почти не разобрать. Йерсена не роптала и не просто пересматривала — многое читала. Среди бесчисленных трактатов и заметок ей случалось порой отыскать слово другое про проклятый замок далеко на западе.

Омытый кровью Линденау. Ее родина.

Она тихонько переписывала все, что находила. Хранила в тайничке, какой устроила под половицей здесь же. Едва смотритель уходил, она вскрывала пол и вычищала горсть крысиного помета, убеждалась, что не сгрызены листы…

Год выдался крысиный, твари лезли в замок стаями. Порой случалось разминуться с крысой прямо в ремтере — наглая тварь визжала и кидалась, будто это ты пришел в ее нору, а не она в твой дом. Коты — и те не помогали.

На сей раз все ее сокровища были в порядке, и она достала их, чтобы пересмотреть, перечитать. Многие знала уже наизусть, но перечитывала все равно — дитя проклятого красного замка жаждало знать все о нем.

Пока пальцы разглаживали уголки, меж ними взгляд ловил слова и фразы: “большая река Э́рхлинд, что впадает в Лунноводную на юге…”, “…вид на могучий данцкер над рекой”, “… и ее называли “Липовые воды” под стать краю”, “… пфлегерский замок Ма́йштен, славный изумительным фарфором”.

Была здесь карта, что она дотошно перерисовала на глазок. На ней большое озеро, рождающее две реки; на меньшей, Озерко́вой, стоял Майштен, занявший единственное возвышение на низком левом берегу, на большей, Эрхлинде, тот самый Линденау. Весь правый берег Эрхлинда, “Липовых вод”, высокий и холмистый, а на склонах выступает известняк, и замок занял самый мощный и высокий из таких холмов. Чуть ниже по течению — большая переправа