Жизнь под прицелом - Sasha Han

Сел сверху, она опять напряглась. Всё тело как каменное.

— Леся, всё хорошо. Ребята все очень хорошие, всё будет отлично, просто расслабься.

Я наклонился и поцеловал шею — осторожно. Потом ниже по спинке. Слегка раздвинул попочку. Как вкусно пахнет — чистой кожей, лёгким цветочным парфюмом, чем-то совсем юным, незащищённым. О, май год, я сам еле держусь, а она молчит. Слышу только её дыхание — прерывистое, неровное. Она даже не плачет. Просто молчит и дышит.

Потом взял гель и начал аккуратно пальцами — холодная субстанция постепенно согревается от кожи, от тепла. Второй рукой киску глажу, пытаюсь возбудить. Влажность появляется медленно, неохотно. Плоховато пока. Тело её сопротивляется — не специально, просто не успевает за ситуацией.

— Лесечка, расслабься, всё хорошо.

Три пальца входит. Четвёртый добавляю — медленно, осторожно. Только бы они потерпели ещё. Она глубоко дышит — грудная клетка поднимается и опускается, ровно, как должно быть. Ну, вот. Беру член искусственный — поменьше который. У Севы там на любой размерчик. Прижимаю её рукой к кровати и потихонечку — вхожу по миллиметру, чувствуя сопротивление.

— Лесечка, расслабься, всё отлично получается.

Честно говоря, я даже удивляюсь, что она ещё не начала вырываться. Молчит и действительно старается. Ощущаю, как мышцы то сжимаются, то отпускают — она слышит меня и пытается. По ходу, она хорошо понимает, что примерно её ждёт. Вернее, приблизительно представляет. У меня у самого мурашки по коже — ситуация запретная, острая, и это возбуждает сильнее всего остального.

Другой рукой продолжаю — блять, да у неё там узенько так! Надо было ей выпить что-ли дать. Что-то они на неё прям сразу так набросились, даже ничего не предложили.

— Лесечка, а ты какое вино любишь? У Севы вообще всё есть, что ты хочешь?

— Я не пью, — голос глухой, задушенный подушкой. Такой тихий, что я еле разобрал.

Вот это номер. Не ожидал.

— Ну, может, чуть-чуть совсем? — предлагаю снова. Сам, конечно, не останавливаюсь.

— Я вообще не пью.

Тихо. Боится. И это «вообще» — в нём такая усталая окончательность, что мне на секунду стало как-то не по себе.

Тут стучат. Сева заглядывает — дверь распахивается резко, из гостиной врывается шум: чьи-то голоса, смех, музыка. Он стоит в дверях — брюки расстёгнуты, торчит из ширинки, смотрит.

— Ну ты, бля, скоро?

Я нечаянно резко — прям на всю. Она вскрикнула чуть-чуть. Тонко, жалобно. Этот звук — я его помню до сих пор. Прямо в душу.

— Леся-Леся, всё хорошо, я нечаянно.

Но сам держу. Не вынимаю, чтобы она привыкла. Клитор массирую — круговые движения, надавливание. Чувствую, как она слегка отзывается, несмотря ни на что.

— Да сейчас уже. Ну, подождите! — Сева явно не хочет уходить. Стоит, смотрит, тяжело дышит. Она от этого взгляда опять напряглась — и ей больно, слышу, как сдавленно ахнула. Совсем тихо.

— Лесечка, расслабься, всё хорошо.

Целую в ушко, в шею. Кожа солёная от пота.

— Всё — давай её сюда, по ходу дела разберёмся, — настаивает Сева.

Да уж. Они разберутся, конечно. Я аккуратно вынимаю — она вздрагивает, всхлипывает беззвучно. Что делать. Надо возвращаться.

Они тут же обступают её. Пятеро мужиков, и одна она — маленькая, в чужой спальне, в чужом доме. Блять, ну что за дебилы — ну как так можно?

Я до сих пор думаю иногда: ну как так можно. И понимаю, что я сам тоже — как так можно. Это неудобная мысль, и я её обычно отодвигаю.

Глава 31

Сева на диване усаживает её сверху — натягивает, как куклу. Буквально. Сеня тут же пристраивается сзади — она зажата между ними. Губу закусила — вижу, как побелела тонкая линия, как выступила капелька крови. Но ничего не говорит. Сева целует ей грудь — жадно, с причмокиванием.

Ну, может, хоть как-то возбудится.

Глеб и Тёма подходят с двух сторон и пока ей в обе руки дают подрочить. Как-то у неё получается — движения механические, правильные. Она учится прямо на ходу. У меня у самого уже совсем крышу сносит — джинсы мокрые, липкие.

Сеня освобождает место для Тёмы, а сам уже в рот ей даёт — она давится, хрипит, слёзы текут по щекам. Не вытирает. Понеслось.

Она, кажется, сейчас заплачет по-настоящему, но вроде держится. Нет — ну я тоже не железный. И я тоже, конечно, побывал везде. И не один раз. И всё у неё такое узенькое, такой кайф — горячо, влажно, тесно. Ощущения накатывают волнами.

Я вообще не знаю, как она не вырубилась просто. Она-то и не пьёт, и коксом не заправлялась. Не, Сеня предложил — но она в таком испуге отказалась, что он не стал настаивать.

Я не знаю, сколько это всё продолжалось. Долго. Свет за окном погас — наступила ночь, за стёклами огни города стали ближе и ярче. Потом снова посветлело. Серый рассвет полез в щели жалюзи.

А потом я опять чего-то не ожидал.

Сидит еле живая в кресле — кожа серая, под глазами тёмные круги, губы потрескались. Дали ей в ванну сходить и одеться. Волосы мокрые, прилипли к щекам. Сидит — и спрашивает Сеню голосом, в котором нет ничего, кроме усталости:

— Сеня, ты меня домой отвезёшь?

А тут Сева крутит её телефон в руках — экран мигает, отражается в его глазах синеватым. И говорит:

— А ты никуда не едешь.

Она чуть не задохнулась. Воздух застрял у неё в горле — я это видел по тому, как сжались ключицы. Глаза распахнулись.

— Как это?

— А вот так. Не едешь и всё. И не звонишь.

О, блять. Они что, ебанулись? Сколько можно?

Короче, не отпустили они её никуда аж до утра понедельника. А то был вечер пятницы. Коксом назавтра уже никто не заправлялся — но это не отменяло того, что всё равно никто себе отказывать в Лесечкином теле не собирался.

В воскресенье она уже стоит на балконе, бледная. Смотрит вниз, на асфальт далеко внизу. Ветер треплет мокрые волосы, рубашка прилипает к телу. Она стоит очень тихо — не двигается, просто смотрит. Глеб как-то с ней глупо пошутил — мол, полетать хочешь?

Да, блять. Уже на третий день она, наверное, и не знала, что она хочет.

Честно — я даже испугался, что она правда подумает прыгнуть. Тело её качнулось чуть вперёд — и у