Жизнь под прицелом - Sasha Han

Но Сева утащил её в комнату. Поговорить. Ну, чтобы мол молчала, и все дела. Потом крипту ей предложил — во, нездоровая фантазия. А она, оказывается, заинтересовалась. Надо же. Глаза засветились впервые за эти дни — что-то включилось там внутри, какой-то огонёк. Любопытство, расчёт. Она умная, я это понял тогда. Гораздо умнее, чем казалась.

В понедельник Сеня повёз её в Универ — она же на нашем факультете училась, только на первом курсе. Тоненькая, в пальто, с рюкзаком. Шла к машине — и не оглянулась.

И что-то никто не хотел забывать, как всё это так отлично прошло. Тело помнит — хочет ещё. Оказалось, что она здесь в Москве одна живёт, подружек считай нету. До этого с дедушкой и бабушкой жила в Подмосковье. Ну вот — нам повезло. А ей, считай, нет.

В итоге Сева её прессанул. И уже в четверг Сеня опять её привёз.

Может, вы думаете — вот ещё один длинный уик-энд, и всё? Да не всё. Севе пришла в голову охуенная мысль, что никуда она всё равно не денется, и так и будем приятно проводить время — всегда. Пиздец. А что самое главное — никто же не был против. И я тоже хотел. Не так, конечно. Но всё равно хотел. Член вставал от одной мысли о ней.

И деваться ей некуда было. Мы же вообще кого хочешь можем прижать, а уж тем более девчонку восемнадцатилетнюю. Да ещё одну в городе. Без шансов.

Честно говоря, заносило ребят периодически. Кокс — это такое дело. То Севу понесёт — становится жёстким, движения резкие, голос острый. То Тёма вообще слетел с катушек. Я даже не успел опомниться.

У Тёмыча фетиш такой был — любил он очень, чтобы ножками ему член дрочили. Ступнями, пальчиками. Специфическая штука, но, видимо, кайфовая — он об этом мог говорить часами.

А у Лесечки и ножки, и вообще всё просто охуительное. Он её заставлял, чтобы они были в идеальном состоянии. Да у неё вообще всё в идеальном состоянии — кожа гладкая, тёплая, пахнет кремом. Хотя не так, как другие — она не красилась ярко, не одевалась откровенно. Просто следила. Педикюр аккуратный, кутикула убрана, пальчики длинные. Из-за Тёмы она даже не носила каблуки — только мягкую удобную обувь, чтобы стопы не деформировались. Мы-то были довольны. Нам её каблуки и не нужны.

Привычка у неё появилась — всегда ножки закидывать куда-то повыше. На спинку дивана, на подлокотник, на стол. Охуенно сексуальная, знаете ли, привычка. Длинные, стройные. И сразу хочется их раздвинуть — посмотреть, что там между ними.

Так вот. Не знаю, чего его клинануло. Ножки ему не понравились — нашёл какую-то шероховатость, царапину. И стал резко — в ротик ей. Уж не знаю, как так получилось, но, видно, поцарапала она его что ли? Думаю, он сам козёл — с ней такого не бывало, она аккуратная. Разорался, стал оскорблять — слова грязные, оскорбительные, летели пулями, одно за другим.

Я уже хотел его успокаивать — как вдруг Леся ему что-то высказала. Типа «сам мудак».

Он хватает Севин пистолет.

Металл блеснул в свете ламп. Предохранитель — слышу щелчок, резкий и маленький. И к голове ей приставляет. Холодное дуло упирается в висок.

Я охерел. Наверное, все охерели. Комната как будто перестала дышать. Время остановилось.

И орёт — лицо красное, перекошенное, вена на лбу. Слова уже неразборчивые, просто ярость.

Она быстро так сообразила. Голос — ровный. Почти спокойный. Говорит:

— А я думала, что нравлюсь твоей маме.

Я бы такого вообще не придумал. Ни за что. Это правда была — Тёмина мама её несколько раз видела и была от Лесечки нашей в восторге. Думала, наверное, что это Тёмина девушка. Ну или хотела, чтобы это была Тёмина девушка.

И Тёмыч успокоился.

Пушку убрал — опустил руку медленно. Плечи опали. Из него как будто воздух вышел. У всех отлегло — у меня аж в ушах зашумело от того, как выровнялось дыхание. Я пиздец как испугался. И главное, быстро всё так произошло — секунд десять, не больше.

А у Глеба вообще как-то крыша стала подтекать. Ну да — у него травма детская. Маму убили. Утопили. Ужас просто. Но Леся-то причём?

Как-то отдыхали на озере. Вода тёмная, холодная, чуть пахнет тиной и глубиной. Что-то там произошло между ними — я не понял, что именно. И он берёт её и притапливает. Хватает за плечи, толкает вниз. И держит под водой — я вижу, как она бьётся, как из воды вырываются пузыри, один за другим. Я бегу — ноги вязнут в мокром песке, не слушаются.

— Глеб, ты что делаешь, отпусти!

Хотел его оттаскивать, но он сам отпустил. Она вынырнула — задыхаясь, кашляя, вода стекает с волос по лицу, по шее. Сева увидел, орёт. Голос срывается. Не знаю, что с Глебом. Он вообще пиздец какой умный. Крутой. Не понимаю, почему у него крыша так потекла.

Он с Лесей как-то так себя вести стал — ужасно просто. Я даже не всё знаю, что он делал. Она постоянно в синяках была после него — фиолетовые пятна на руках, на бёдрах, на шее. Мы стали следить, чтобы он по возможности с ней наедине не оставался, когда никого рядом совсем нет.

Вот как-то в Тае был случай.

Мы же Лесю всегда с собой брали отдыхать. А отдыхать-то мы любили — потусоваться хорошо. То Ибица, то Тай, то Бали, то Монако, то ещё что-то. Деньги были всегда — отрывались. Солнце, море, коктейли, девчонки. Нет, ну мы там девчат, конечно, снимали себе — загорелых, длинноногих. Леся у нас в этом плане иногда даже и действительно отдыхала.

Глава 32

Но проблема была в том, что надо было постоянно за ней следить.

Нет, она-то ничего такого себе не позволяла. Но мужики на неё липли просто непрерывно. Особенно те, что постарше. Мне казалось, что они кончали уже просто от взгляда на неё — не отрывали глаз, слюни текли.

И вот лежит Лесечка наша под зонтиком. Искупалась только — капли воды сверкают на коже, как мелкие бриллианты. Купальник облегает. Солнце на мокрых волосах. А на соседнем лежаке уже какой-то кент устроился. Ничего себе такой, представительный мужчина — дорогие часы, загар ровный. Смотрит на неё.