Дитя чумного края - Натали Абражевич

Даже среди чумы, жизнь в замке оставалась прежней и привычной, и было в этом что-то странное, неправильное.

Брат Кармунд медленно и вдумчиво пересыпал в трубку табак — неловко было пялиться, и потому она лишь изредка бросала взгляд. Мужчина разменял пятый десяток, и года стали заметны на лице — оно все больше тяжелело и растрескивалось сеточкой морщин.

Как раз сейчас на улицу выскочил Йергерт, явно взвинченный после ее удачно уколовших слов. За ним неторопливо шел брат Бурхард. Он всучил мальчишке деревянный меч и указал, где встать. Йерсене было мало дела, просто она слишком уж стеснялась поднимать глаза.

Прошло пять лет с той стычки на конюшне. Тогда ей чудилось, что она больше никогда не подойдет, и что уж лучше пусть ее наказывают, чем с ней будет так же, как и с Йишей.

Побаивалась она и теперь, не смела слишком пристально смотреть или просить о чем-нибудь из страха, что однажды он потребует расплаты за свое участие и доброту, но в то же время признавала: ей с ним нравится. Не только потому, что добр он, но потому что позволяет ей самой быть… честной?

Когда-то — это было много лет назад — он обещал, что никогда не тронет ее против воли. Сказал, что никого он не тащил к себе насильно, и все девки приходили сами — кроме Йиши, с ней совсем другое дело. Он и не взглянул бы на нее ни разу, если б Йотван слишком много на себя не брал.

С тех пор она волей-неволей наблюдала, как приютские девчонки к нему ходят — выбирал он лишь одну, хотя вокруг всегда вилось две-три, и той одной, пожалуй, начинало житься много проще, чем другим. Он приносил из города гостинцы и подарки, избавлял от той работы, что особенно не нравилась, мог заступиться и спасти от наказания… Так продолжалось пару лет. Потом что-то менялось: девки эти будто начинали его избегать, и что-то им вечно не нравилось. А там уж подходило время, и после приюта они уходили прочь.

Йерсена видела их таких четверо — последняя ходила к нему и сейчас. Тихая О́рша часто задирала нос и думала, что чем-то лучше остальных детей, а потому старательно их избегала. Чем она приглянулась брату Кармунду, Йерсена не могла представить, а спросить не смела, потому просто не лезла.

— Наверное, тебе здесь одиноко, — произнес он вдруг.

Она от неожиданности вздрогнула — задумалась и не заметила, когда он раскурил табак. Легчайший сизоватый дым вился над трубкой, запах с ноткой терпкой горечи свербел в носу. Ей хорошо была знакома его странная привычка: он всегда закуривал от магии, не от обычного огня, и объяснял: им, магам, это сделать не так просто, как колдуньям — дар мужчин не годен для того, чтоб зачерпнуть всего-то кроху силы из-за грани, и им проще спалить город, чем разжечь одну искру. Поэтому они учились для таких вот мелочей использовать энергию, пронизывающую все вокруг — так дольше и сложнее, и порой ему случалось с полминуты ждать, пока займется хоть один листок, но все равно он делал только так.

Йерсена повела плечом.

— На самом деле я люблю быть в одиночестве, — она не знала, искренне это сказала или просто чтобы возразить.

Что-то в его вопросе укололо: она слишком часто думала, что жаждет тишины уединения — подальше от тычков, распоряжений и тягучих взглядов — одни бывали слишком пристальны, другие видели в ней лишь пустое место.

— Я хорошо могу это понять. Но даже одиночкам вроде нас с тобой порою нужно общество.

Йерсена промолчала. Она не могла даже представить, что ему сказать.

Ветер негромко, почти шелестяще свистел в раме; лучик золотил пряди волос мужчины, белые поверх черного ватмала, текучие и гладкие, как дорогая ткань.

— Не стоит так мрачнеть, — с легким смешком поддел ее брат Кармунд, — портится погода. А в солнечном свету у тебя рыжие ресницы и намного ярче разгораются глаза — так не гони его кислым лицом.

Ей стало легче от привычной перемены темы.

— Какая разница, какие у меня ресницы и глаза, если никто не смотрит? Никому нет дела, — ей нравилось перечить лишь затем, чтобы он говорил про это больше.

— Мне есть дело. Ну а скоро многим будет. Ты вырастешь красивой женщиной — пройдет немного времени, и тебя станет замечать каждый мальчишка и мужчина.

Брат Кармунд жмурился и млел на солнышке. Дым в расчертивших коридор лучах казался золотым, почти как его волосы. Пылинки продолжали танцевать. Трубка из темного резного дерева легко лежала в длинных пальцах с узловатыми суставами — руки его были такими же мосластыми, как и лицо.

— Если я доживу. И если доживут все те мальчишки, — она невольно глянула в ту сторону, где за стенами по скале спускался город, бьющийся в агонии чумы. Сюда не долетал стук молотков, а может, они попросту уже затихли.

Брат Кармунд тоже бросил взгляд туда, хотя отсюда было ничего не рассмотреть — лишь камни замковой стены. Он тяжело вздохнул.

— Болтают, что, специально или по наитию, чума обычно щадит самых злых. А ты, пожалуй, слишком много видела, чтобы быть доброй — доброта берется из наивности. Так что не бойся, ты еще посмотришь, каким этот город станет после мора.

Она не знала, обижаться ей или же радоваться.

— А вы?

— А что я?

— Вы, выходит, не переживете? Вы ведь… — она неуверенно запнулась, но договорила, — добрый.

Он рассмеялся — тихо, будто бы вполголоса, и изо рта и носа разлетелся золотистый дым.

— По-твоему я добрый?

Она растерялась и смутилась.

— Думаю… добрее остальных. — Чуть помолчав, она продолжила, рассматривая золотистые струйки над трубкой: — По крайней мере, вы добры ко мне. И я… — она сглотнула, — очень благодарна.

Что-то в его улыбке изменилось — она стала мягче и как будто искреннее. Йерсена почти завороженно смотрела, как тянулась к ней рука, взлохматившая без того растрепанные волосы — от нее сделался острее запах табака.

Под этой лаской Йер окаменела и не знала, как ей реагировать. Ей одновременно хотелось задержать этот момент и убежать.

Брат Кармунд ничего не говорил. Вместо того позволил руке мягко соскользнуть с макушки на плечо, сжал на мгновение, словно заколебался, и — в итоге отпустил.

Йерсена не сказала бы, чего ждала, но в этот миг и