Косотур-гора - Леонид Александров

– Не надо, уйди! – Вытянув руки вперед, она уперлась ими Генке в грудь и пошла вперед.

– Баская ты, и вся такая… – говорил он, догнав её.

– Не пойму твоих речей.

– Понять просто: хотел поцеловать.

– Катьку целуй! – расхохоталась вдруг Маруся, и на щеках её заиграли соблазнительные ямочки.

«Вот те на!» – подумал обескураженный Генка. – «Сработала сарафанная почта. Да что я, холостяшка, зарок ей, что ли, давал ни с кем не гулять?»

Вроде пристыженный, отстал он от девушки, и вдруг насторожился. Его недруг Квашня, стоя на берегу, с увлечением бросал в озеро камушки. В одиночку Квашня вряд ли затеет драку. Казалось, он никого не замечал, не помышлял о мщении и был всецело поглощен важным занятием.

«Наверняка шпионил, сволочь», – подумал Генка. – « Мышкинский прихлебатель».

Недавно в Тургояке произошло событие, взбудоражившее всех обитателей села, особенно баб. Мышкин открыл в начале улицы Долгой кабак. Под него он перестроил подвал своего роскошного дома. Штат поначалу в кабаке был невелик. За стряпуху – печь пирожки с брюшиной, селедку чистить, да чай кипятить – была взята родственница жены хозяина, рябая и разбитная толстуха Секлетея. Посуду мыла пожилая вдова Дарья. Половым-официантом стал Матвей Самойлов, по прозвищу Квашня. Чем прельстил Семена Харлампиевича жуликоватый Матвей, остается тайной. Скорее всего – рыбак рыбака видит издалека…

Младший сын Мышкина – плюгавенький, остроносый Афонька, по прозвищу «Вонючка» – стоял за прилавком-стойкой. Желая утвердить свое заведение, сам Мышкин поначалу долго засиживался с каким-нибудь «нужным» клиентом, выступая в роли хлебосольного хозяина. Подмигивая, он громко, чтобы все слышали, обращался к сыну:

– Афанасий Семеныч, ты для гостей радей! Радей, говорю! Кто мы без них? Нуль без палочки! Я, твой отец, и я могу тебя прилюдно выпороть, если ты какого клиента хоть на грош обидишь.

Растроганный пьяный «клиент» лез к благодетелю целоваться и платил.

Квашню хозяин поучал:

– Матвеюшка, разлюбезный. Подь ко мне, – и клал доверительно ему тяжелую руку на плечо. – Запомни: для нас с тобой равны все, конечно, с деньгами. Заречинский ли, Кершак ли с Долгой улицы – все равны. И потом следи: в моем заведении ни-ни. Ни драк, ни ругани! Бузотеров – в морду и на ветерок…

В тот вечер, после встречи Генки с Марусей, пока еще было мало народу, в кабак заглянули дружки Квашни – братья Пеньковы. Матвей картинно смахнул полотенцем невидимые крошки со стола, покрытого узорной клеенкой и усадил друзей со словами «он-на́ минута», бросился к стойке. Пошептавшись с Вонючкой, вскоре вернулся. На подносе – бутылка с монополькой89, рыжики с луком и маслом, пряная селедка, хлеб на тарелочке.

– Хоть и хлеб бесплатно, но угощаю – широким жестом Квашня водрузил поднос на стол. Братья переглянулись.

Костя-пенек буркнул брату тихо:

– Не греми пятаками, не страмись.

Квашня – свой в доску! – снял сургуч с бутылки. – Чем не парень – жених. Атласная рубаха, плисовые штаны, яловые сапоги. Дуракам везет…

Обслужив двух зареченских и заметив, что братья бутылку ополовинили, Квашня подсел к ним.

– Тяпни лафитник, – предложил Квашне Федька, – как свою.

– На службе ни-ни, упаси бог!

– Ну, мы за твое здоровье! Бывай!

Костя, чтобы потешить тщеславие благодетеля, с ходу придумал тему для беседы.

– Ладненько ты приоделся – прибарахлился. Я как-то брату поведал, пошто тебя Квашней прозвали. Теперь – будто жених.

– А чё? Было, дак было, – оживился собеседник. – Баушка-великомученица так и промаячила, мол богатым будешь. А что? Три рубли на готовом харче положил Семен Харлампич – радетель мой. Хоть и лют бывает…

– А сколько чаевых прилипает? – напрямик спросил Федька, поддевая вилкой грибок. Брат Кости статен и могуч, в плечах сажень, на голове копна сивых кудрей. – По совести скажи!

Квашня притворно смутился:

– Чаевых не берем-с. Вот послушайте, как ни есть все было. Подсадила баушка меня, голозадого, на печь. Спи, мол, маячит глухонемая. Думал я на подушку, а сам на катку с квашней уселся. Стащила с печки, надавала подзатыльников, а я реву. Ножичком с попки тесто соскребала и мычала, не реви – богатым будешь. Как в воду глядела… Да-с!

– Братья хохотали. Они эту байку не раз слыхали, и они же прозвали Матюху Квашней. Еще бы раз послушали, если бы он опять расщедрился на бутылку.

Но тот не пошел к стойке. Оглянулся и, подсев к братьям поближе, заговорщически проговорил:

– Робя90, новость у меня, и такая-растакая…

– Не тяни кота за хвост! – почти в голос взмолились братья. – Ври дальше!

– Генку Лепешкова, Лепёху помните? Ну, которому мы на Пасху нюх чистили? Он Маньку, сестру Степки, сёдни обабил. К скале привалил, подол задрал и … Сам видел, ей бо! Теперя в селе на одну бабу больше. Вот! – и он подбросил на ладони скомканный головной платок. На столе разгладил его лапой и братья увидели в углу вышитые буквы: М.М.

Младший Пенек не мог скрыть своей радости: не Степке, так его сестре…

– У, бля, Кержачьё! – проговорил он удовлетворенно. – Што ни дом, то – содом, што ни улица, то – блудница.

– Витнём91 Груньку-сестру, чтобы с Манькой не водилась! – заключил Федька.

– Не ори больно-то, – предостерегающе шептал Квашня. – План-с имеется. Но о ём не здеся…

Глава десятая

Уж который день, от зари до зари, в забытьи, будто не в силах стряхнуть дремоту, сеял Степан. Идя рядом с братом, с утра до вечера он машинально опускал руку в лукошко и, отведя её в сторону, разжимал пальцы. Золотистыми струйками зёрна скользили с ладони и падали на влажную, пахнущую дурманом землю. Запах земли опьянил и отца, неожиданно приехавшего к началу первого дня начала весенней страды: его мелкие морщинки, как паутина, вокруг пронзительных черных глаз словно расправились, а весь он вдруг сделался покладистым и добрым.

– Нет, не скажи! Душа мужика при виде поспелой землицы поёт и пляшет, – запустив пятерню в мешок с семенами, радуясь, говорил он Лаврентию. Степана он по-прежнему не замечал.

Каждый хлебороб знает, сколько пота надо пролить, чтобы в конечном счете уложить в землю зерно, а потому и заколдован магической силой кормилицы-земли – извечной способностью из крохотного зернышка родить налитой колос.

Затем он шагал на озимый клин и любовался изумрудной зеленью, что дружно пошла в рост – дожить бы до поры, когда здесь появится первый сноп.

С утра, как из сита, моросил мелкий дождь. И кстати: пашне, расположенной на подошве горы, нужна влага. Теперь свежевспаханная земля жадно