Дмитрий Балашов. На плахе - Николай Михайлович Коняев

Опустели наши сосуды. Застольничали кратко, потому что даже в таком душевном неспокойствии в нем сработала-таки пружина деятеля жизни.

«Спасибо. Мне стало легче», – и он заспешил в недостроенный терем возле Ильменя, где на каждый погожий час и на каждую темень прибавлялось тревог из-за некогда увенчанного превеликими чаяниями наследника.

Удаляясь, он то и дело вскидывал голову на бревенчатую пристройку к нашему зданию, два ската кровли которой я совсем недавно скрепил охлупнем, или, как еще говорят, коньком. Вот этот-то конек, величаво плывущий по небесным дорогам, и задел в Балашове струны восхищения. «Молодец!» – послышалось от него. И к кому же такая награда больше относилась? Да надо полагать, ко всем летописным «плотницам сущим», и к каждому безымянному древоделу, и ко всякому деревенскому мастеру и прамастеру, которые в бесконечной цепи ремесленной преемственности острым лезвием топора вытесывали вот таких коньков и держали в извечной красоте Новгородскую и всю землю Русскую. Вновь и вновь оглядываясь и словно в чем-то уже примеряясь к своему терему, он прибавил шагу и скрылся за поворотом – для меня уже навсегда».

Нелегким было погружение Балашова в жизнь русской деревни, но, не погрузившись, не постигнув корневые основы русского бытия, писатель считал невозможным постижение русской истории, постижение истоков русской души…

«Результативность нужно оценивать не из среднестатистических объективных показателей, а из того, что ты мог сделать, – сказал он, завершая самооценку своего творческого пути. – А раз мог, значит, должен».

Дмитрий Михайлович многое сделал.

По сути, он совершил невозможное – осуществил себя в русскость.

Он возродил в себе былинную русскость…

Конечно, Дмитрий Михайлович мог сделать еще больше.

И в этом его судьба очень русская.

Подобно русскому богатырю, совершающему удивительные подвиги, которые необходимы для России, он пал, не совершив все-таки все, что необходимо совершить, завещая тем самым совершить это нам, оставшимся жить…

7

Финал жизни Дмитрия Михайловича в каком-то смысле закономерен…

Он говорил: «Мы должны вновь стать нацией, возлюбить братию свою во Христе, отважиться на соборные деяния по спасению страны, а не грабить Россию и друг друга да вывозить капиталы за рубеж».

С такими взглядами трудно было ужиться с новыми хозяевами России.

Русскость, которую воплощал в себе Дмитрий Михайлович Балашов, подлежала уничтожению…

Говоря так, я отнюдь не собираюсь утверждать, что существовал некий заговор каких-то масонских сил, направленный на уничтожение писателя Балашова.

На рубеже тысячелетий это уже и не нужно было.

Мы все свидетели, как в эти годы сама русскость разрывала жизни русских людей, оказавшихся в пространстве тоталитарной русофобии.

«Сейчас передо мной стоит фотография Дмитрия, последняя, снятая накануне его июньского отъезда из Петрозаводска, глаза у него грустные, и в лице какое-то печальное ожидание. Словно – предчувствие близкой беды, – писал С.А. Панкратов. – В нем была какая-то окончательная печальная усталость. Его попросил об интервью сотрудник литературной редакции карельского радио. Разговор состоялся и продолжался около четырех часов. Балашов выглядел утомленным, хотя ни разу не терял нить беседы. Ведущий предложил прерваться, закончить интервью, но Дмитрий Михайлович ответил: «Ничего-ничего, спрашивайте, когда теперь удастся встретиться, да и удастся ли…»

Дмитрий Михайлович приехал тогда, за месяц до гибели, в Петрозаводск, чтобы поучаствовать в 60-летнем юбилее журнала «Север».

В Петрозаводске в эти дни жара стояла под сорок градусов, в цивильном костюме, который он надел вместо привычной косоворотки, Балашов выглядел очень подавленным и усталым.

Друзьям он рассказывал, что в июле собирается поехать на машине по древнерусским городам, чтобы затем завершить работу над романом «Юрий»…

«В пятницу, перед его отъездом, мы пробыли вместе с часу дня до девяти вечера, говорили, делились планами, вслух думали о близком будущем, – вспоминал С.А. Панкратов. – У Михалыча был усталый вид, он сетовал на стенокардию, и я посоветовал ему отложить возвращение в Новгород хотя бы еще на сутки: отдохни, не садись за руль в нездоровье. Он, вроде, обещал именно так и поступить. Но ночью встал и уехал».

Через несколько часов пути машина Балашова перевернулась и легла в кювет. Но сам Балашов остался жив. Проезжавшие мимо автомобилисты помогли ему выбраться из машины и отвезли в больницу Лодейного Поля…

В ГАИ потом решили, что Балашов заснул за рулем.

Сам он ничего не помнил – очнулся в машине, которая везла его в больницу. Сотрясение мозга, скальпированная рана головы, множественные ушибы.

От машины остались только колеса.

8

Это была ночь на 26 июня.

Балашову еще оставалось двадцать дней жизни.

«Я с мальчишками была в деревне, – вспоминает Ольга Николаевна Балашова. – Что-то подняло меня в пять, ворочалась, уснуть не могла, встала и начала красить окна. Мы как раз затеяли ремонт в доме. Вечером, приехав в город, узнаю, что Дмитрий в больнице в Лодейном Поле. Звоню, врач сказал, что недели через две выпишут…

На следующее утро сроки лечения сократились до недели, вечером – до трех дней, а на утро: «Забирайте, он все равно не лежит, а на стоянку к машине бегает!»

Вечером старший сын Балашова, Василий, живущий в Петербурге, привез отца домой, в Новгород.

«Открываю дверь, – рассказывает Ольга Николаевна, – стоит с забинтованной головой, в окровавленном пиджаке, глаза несчастные (но это больше от лежания в больнице: не любил больниц, все что угодно, только не это!). Спрашиваю, что его в ночь понесло ехать из Петрозаводска.

Толя Доспехов, когда звонил, сказал, что умолял его остаться до утра. В ответ: «Оля с детьми в деревне одна. Поеду».

Последние два-три месяца Дмитрий боялся за нас с ребятами.

Чувствовал, что-то должно случится, и именно в Козынево. Считал, что с ним, мужиком, все будет в порядке, а вот мы… «Если с вами что-то случится, я не знаю, как буду жить». С весны не настаивал на частых поездках в деревню, хотя раньше старался как можно чаще и надолго убегать из шумного города».

После этой аварии Ольга Николаевна настояла, чтобы Балашов проверился в областной больнице: все-таки травмы были серьезные.

Несколько дней вместе с Ириной Семеновой, заместителем главврача, Ольга Николаевна таскала Балашова из одного кабинета в другой.

– Девки, – сказал им врач, проверявший сосуды головного мозга. – Что вы издеваетесь над мужиком? Да если мы доживем до его возраста, и у нас будут такие сосуды, то считайте, мы здоровы!

9

Нельзя без волнения перечитывать воспоминания Ольги Николаевны Балашовой о последних днях жизни Дмитрия Михайловича.

В субботу 9 июля ходили на службу в недавно